В гостях у сказки. Царевна Лягушка

(Введение в мифологию)

Поначалу идея этой статьи может показаться странной . Её задача состоит в том, как при помощи простой, всем известной волшебной сказки «Царевна –лягушка» извлечь некоторые исторические сведения. Не из сказки, а с её помощью. Конечно, под историческими сведениями подразумевается не установление каких либо дат или событий, нет. Речь идёт о том, как «всё было устроено» в то время, когда эта сказка появилась, о том, как мыслилось тогда всё то, что составляло основу сказки. Это значит, что идея статьи состоит в попытке реконструкции некоторых сведений исторического характера, исходя из логики текста сказки. Ну да. Подразумевается, что текст сказки имеет в своей основе внутреннюю логику и был вызван настоятельной необходимостью своего времени. Время это неизвестно, поэтому появление этой сказки можно отнести к годам правления царя Гороха, ибо время его царствования нигде не определено.

В принципе, такая постановка вопроса идёт вслед за В. Я. Проппом: «Мы хотим исследовать, каким явлениям (а не событиям) исторического прошлого соответствует русская сказка и в какой степени оно ее действительно обусловливает и вызывает. Другими словами, наша цель - выяснить источники волшебной сказки в исторической действительности». (Пропп В.Я. «Исторические корни русской сказки») Но есть существенное отличие. Пропп предлагает сравнивать сказку с социальными институтами прошлого и в этих институтах искать её происхождение. Однако, в статье полагается, что именно социальные институты прошлого есть terra incognita и разбираемая сказка позволяет их частично прояснить. В самом деле, с какими социальными институтами прошлого можно сравнить сказку, если реконструкция этих институтов на основании сторонних источников невозможна? Взять, к примеру, краткую редакцию «Русской Правды». Ф. П. Толочко, заметил, что «общество, реконструируемое на основании такого закона ( КрП – В.О), настолько рудиментарно, что не вяжется с представлениями о Руси 11 века. …Это – общество, где не вступают в брак и не разводятся; общество, где не умирают и не делят наследство; где не торгуют и не зарабатывают деньги; общество, где фактически ничего не производят, а всё разнообразие имущественных взаимоотношений сводится только к кражам. Что же делают в таком обществе? Это исключительно мужское сообщество, члены которого избивают друг друга разнообразными способами, часто приводящими к убийствам. Так же избивают и подневольных людей (смердов, челядь), отчего те бегут их ловят и снова избивают. В свободное от драк время члены «общества согласно КрП» воруют. Вот, по существу и всё». Этому трудно возразить. А ведь именно в документах такого рода и должны были бы видны эти социальные институты… И вот исходя из таких соображений, можно сказать, что по условиям задачи, рассматриваемая сказка возникла в правление царя Гороха, о котором исторические источники ничего не сообщают. Но в таком случае сама эта сказка и есть тот самый исторический документ, исходящий из эпохи царствования царя Гороха. Теперь задача стоит совсем иначе – какие исторические сведения можно извлечь при помощи конкретной сказки, которая называется «Сказка о царевне Лягушке»? В таком случае не так важны особенности изложения материала, тем более не важно событийное содержание этой сказки; интерес представляют любые сведения о прошлом, которые эта сказка может нести.

И тут следует преодолеть некий подвох. Прошлое ведь можно описать. Но описание всегда предполагает наличие точки зрения. На прошлое можно смотреть и так и эдак, под одним углом или другим, но всегда это будет всего лишь интерпретация прошлого. Это всегда будет «взгляд со стороны», взгляд из времени описания исторического материала с вновь привнесёнными смыслами и значениями, которых нет в исследуемом источнике. Чтобы такого не случилось, необходимо исходить из источника, в данном случае, из сказки о царевне Лягушке. Надо понять сказку, причём понять её в том плане, в котором она существовала изначально и в тех смыслах и значениях, которые были ей присущи в момент её возникновения. Необходим определённый метод, при помощи которого сказка будет рассмотрена «так как она есть» . Иными словами, нужен анализ этой сказки. Потому, что анализ – это доведение чего-либо до его основ. Вот как это звучит у М. Хайдеггера: «Древнейшее употребление слова «анализ» мы находим у Гомера, а именно во второй книге «Одиссеи». Там оно употреблено для обозначения того, что делает Пенелопа ночью, собственно, для распускания ею полотна, сотканного днём. Анализ означает здесь распускание полотна на составляющие. По-гречески это означает также и освобождение (разрешение), к примеру, закованного от цепей, освобождение кого либо из плена; анализ может также обозначать разъятие взаимопринадлежащих образующих, к примеру, разбирание палатки» ( М. Хайдеггер. Целиконовские семинары. «Логос», Москва. 1992 стр 83). Из этого видно, что анализ – это процесс. Нужно не сотканное полотно, представляющее в этом плане вторичные смыслы – интерпретации, а сама нить «в процессе»; она и есть первичный смысл. «Вначале было слово» говорит один из источников. А уже потом это слово стали истолковывать по своему усмотрению и первоначальный смысл был утерян. Но восстановление смысла - проблема герменевтическая. Любые исторические сообщения предстают в виде того, что можно назвать текстом. И пирамида Хеопса и древняя рукопись - это прежде всего сообщения. И это – тексты. Прочесть эти сообщения – это значит восстановить смысл данного сообщения; не найти смысл – найти смысл без труда можно в любом историческом сообщении, а именно восстановить смысл – то, ради чего это сообщение и было создано. Чтобы понять смысл сообщения, надо разобраться в тексте. Вот лежит на дороге огромный камень. В нём нет никакого смысла. Лежит он себе да лежит. Но вдруг на этом камне видна надпись:

«Как пряму ехати — живу не бывати — нет пути ни прохожему, ни проезжему, ни пролетному. Направу ехати — женату быти. Налеву ехати — богату быти».

Этот камень уже содержит в себе сведения о том, что произойдёт в случае дальнейшего продолжении пути. Он уже представляет собой текст. Сведения этого текста категоричны и имеют характер закона – то, иное или третье произойдёт обязательно, если путь будет так или иначе продолжен. Если вооружённый путник, стоящий на перепутье поедет прямо и останется жив, то значит, что он силой своего оружия этот закон изменит. Или другой, более знаменитый камень вавилонского царя Хаммурапи, на котором высечены законы этого правителя – он сам собой представляет собой закон в чистом виде. И вообще, в древности можно часто заметить употребление слова «камень» в значении «закон». И только тогда, становится понятна фраза «Я говорю тебе: ты — Петр ( Пётр по гречески – камень – В.О), и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Матф. 16:18). Становится также понятным смысл обычая побивания камнями. Не происходит произвольного убийства толпой человека. Это закон (камень) наказывает преступника. А толпа тут как бы совсем и не при чём. Точно также, стоит только заменить слово «камень» словом «закон» в искушениях Христа, как смысл дискуссии Христа с дьяволом становится совсем иным, нежели принято считать. Поэтому всегда нужно отличать профанное значение предмета от его символического значения. Понятно, что при такой постановке вопроса, рассмотрение текста сводится к установлению какой-то внутренней логики, к восстановлению его первоначального смысла, и внешние, лежащие на поверхности иные смыслы являются интерпретациями и не могут считаться побудительными мотивами к возникновению данного текста.

Итак, рассматривается простая сказка «Царевна лягушка». Естественно прояснить, что такое сказка вообще? Сказка – это миф. Точнее говоря, миф – это субстрат сказки; сказка основывается на мифе, исходит из мифа и пользуется теми же самыми приёмами изложения материала что и миф.

Значит, на сказку можно смотреть, при определённых условиях, как на миф. В свою очередь миф – это то, в чём «нет ничего случайного, выдуманного или фантастического. Это подлинная и максимально конкретная реальность» (А. Лосев. «Миф. Число. Сущность». М. 1994г.). … В мифе нет ничего выдуманного. …Миф это «конкретная реальность». Значит, если на сказку смотреть точно также как и на миф, то в ней нет ничего выдуманного, фантастического и волшебного. На сказку надо смотреть как на рассказ, в котором всё истинно. Всё предельно реально и конкретно. И что же? Выходит, лягушка могла обратиться в девушку, а медведь мог разговаривать??? – Да, действительно это так, но не в этом смысле… Всё, что сказка описывает, действительно происходит, но не так, как это принято понимать. Это та же самая герменевтическая проблема, проблема понимания текстов, пришедших из глубин исторических времён в виде всевозможных священных писаний, летописей, мифов, сказок, преданий и былин. С течением времени и прекращением практики воспроизводства мифа он потерял свой первоначальный смысл и превратился в сказку, но приобрёл в роли сказки иные смыслы, которые и удержали в сказке основную конструкцию, на которой был построен миф. Та же самая мысль звучит у О.М. Фрейнберг по поводу античной литературы: «Едва ли сейчас нашелся бы такой классик-литературовед, который отрицал бы фольклористичность греческой литературы. Но эти классики понимают дело таким образом, что античные писатели широко вводили в свои произведения куски фольклора; и они вводили осознанно, из любви к «народному творчеству», —рабовладельцы-то! Так вот, не в этом смысле структура жанров принадлежит фольклору. Она имеет происхождение в мифологических представлениях, которые в известный исторический момент уже утрачивают свои смысловые функции, хотя и продолжают бытовать. Однако без нового смыслового содержания вчерашние представления существовать не могут. Мифы и обряды ложатся формальной основой нарождающихся в этот момент двух различных идеологических разновидностей — фольклора и религии. И религия и фольклор полностью, но по разному вбирают в себя один и тот же вчерашний смысловой материал, на нем строятся и его поглощают. Мифологические представления, содержание которых создавало соответствующую форму, в фольклоре и религии обратились в формальную категорию. Однако соотношение между содержанием и формой не всегда носит характер одинакового противоречия; только в схоластике понятие «противоречие» равно само себе и, так сказать, одномерно. В античном фольклоре старая форма наполнялась новым содержанием, это верно. Но форма тяготела над содержанием. Она им еще управляла. Содержание почти не вырабатывало соотносительных форм, а ложилось поверх форм, выработанных вчера. Это глубоко специфично для ранних античных идеологий» (О.М. Фрейденберг. «Миф и литература древности»). Вот так миф присутствует в сказке. По большому счёту сегодня невозможно просто прочесть и понять сказку так, как понял бы её человек, для которого эта сказка в виде мифа и предназначались. Но можно понять как устроена конструкция этой сказки, на основании этого понимания уяснить о чём говорит миф, лежащий в основе данной сказки и уже затем спокойно идти в русле самого мифа, раскрывая его первоначальный смысл.

Есть ещё одна очень важная деталь, которую необходимо учитывать. Это – способ мышления. Миф создаётся в русле, так называемого, традиционного мышления. Оно несколько отличается от того способа мышления, что доминирует сейчас. Современное, доминирующее рациональное мышление появилось сравнительно недавно - приблизительно две с половиной тысячи лет тому назад в Древней Греции, а традиционное мышление было всегда. Если современному мышлению необходимо что-то обозначить, оно пытается это сделать при помощи определения. В любом случае. Даже если это будет выглядеть так же комично, как и в истории с ощипанным петухом Диогена. На вопрос что такое небо, рациональное мышление ответит, что небо это воздушное пространство над поверхностью планеты. То есть ответ прозвучит в виде определения. Традиционное мышление выскажется иначе. Оно ответит, что небо это то, где могут летать птицы. Или как то иначе, но в таком же ключе. И в этом случае, вместо определения традиционное мышление использует предмет или свойство этого предмета, в данном случае способность птицы к полёту. Таким приёмом традиционное мышление пользуется всегда. Везде, где нужно что-то обозначить, традиционное мышление использует предмет, так или иначе связанный с тем, что оно пытается обозначить. Можно сказать, что такое мышление символично, хотя, скорее всего, само это мышление и представить не могло, что оно использует символы. Всё скорее всего исходило из обрядовой практики, если в обряде, к примеру, должен присутствовать дождь, то он будет замещён водой, изливаемой из специального сосуда с начерченными на нём вертикальными линиями, обозначающими дождь. Конечно, эта мысль о сопоставлении двух способов мышления далеко не нова. Достаточно ясно она выражена ещё у О. М. Фрейденберг: «Основную роль при переходе мифологии в фольклор играло нарождение реалистического мировосприятия в форме понятий. Понятия выветривали из мифа его конкретные и прямые смыслы. Это и закладывало основу фольклору, который тщательно воспроизводил все наследие мифологии, понятое, однако, реалистическим мировосприятием. На этой почве одно застывало в виде традиционной формы, другое становилось фантастичным, третье преобразовывалось» (О. М. Фрейденберг «Миф и литература древности. М., 1998)

Этот приём выражения чего-либо через предмет во все времена и во всех культурах работал одинаково. Он универсален. Вот некоторые примеры из разных времён и культур - древнеегипетской культуры и сказочным персонажем русского Средневековья. На древнеегипетском рисунке(рис.1) – фигура женщины, над головой которой – звезда. Женщина – звезда. Её звали Солдет (Сотис). Сотисом египтяне называли звезду Сириус. Сотис «заведывала» разливом Нила. С чего бы это? И как звезда Сириус связана с женщиной? Решить это нетрудно, если знать особенности Древнеегипетского календаря. «Весь годичный цикл у древних египтян состоял из трех сезонов — «наводнения», «выхода» (освобождения земли из под воды, периода земледельческих работ и «отсутствия» (период низкой воды). На протяжении многих столетий египтяне создали сложную систему орошения, включавшую в себя водохранилища, каналы, плотины, дамбы и шлюзы. Всю систему необходимо было каждый раз заблаговременно готовить к очередному разливу реки. Но когда же наступит этот очередной разлив? В поисках ответа на этот вопрос египетские жрецы начали сопоставлять начало разлива Нила с видом звёздного неба. Было замечено, во-первых, что разлив наступает сразу же после летнего солнцестояния и, во вторых, что непосредственно перед этим в лучах утренней зари после 70-суточного периода невидимости появляется ярчайшая звезда неба Сириус – Сотис. Заметить это второе явление было гораздо легче, чем определить момент летнего солнцестояния» (Климишин И.А. Календарь и хронология М. 1990). Значит, звезда над головой – это то, что вверху, на небе. Звёзды светят ночью, таким образом над головой ночное небо. Женщина –это то, что указывает на череду рождений. Утренняя заря рождает Сириус –Сотис, «рождающую» в свою очередь разлив Нила. Именно так обозначалась причинно-следственная связь

Или вот изображение другого египетского бога (рис.2). Его звали Тот. Человек с головой птицы. Птица –это то, что летает. Полёт происходит в небе. Значит, Тот – это небо? Но, нет. Не небо. Это птица ибис, а ибис обитает на берегах рек и озёр, питаясь мелкими рачками и насекомыми. Так что же, ибис – это «берег реки»? И снова нет! Берег в данном случае не есть берег сам по себе, это то место, где растёт папирус, а папирус это средство для письма. На папирусных списках египтяне хранили необходимые для их жизнедеятельности знания, поэтому бог Тот – это мудрость, практическое знание, представленное в наиболее общем виде. Следующий пример из русской сказки. Змей Горыныч. Что он собой представляет? Само именование этого персонажа содержит слово «змей». Одна из первых ассоциаций с этим словом – это река. Змея и рыба – непременный атрибут символики, обозначающей воду, и реку в частности. Действительно, движущийся в русле поток воды легко связать с ползущей змеёй. А если где-то ближе к верховьям у этой реки будут два притока, то эта река станет «трёхголовой» змеёй. Но эта змея ещё и летает. Как можно выразить полёт через предмет? - При помощи летящей птицы или просто крыльев. А крылья «производят» ветер. Значит, появилась связка «река – ветер». Горыныч - это и река и ветер. Но Змей Горыныч также извергает и пламя. А пламя – это тепло, жар. Змей - это то, в чём соединены река, ветер и жар. Но в таком случае это же просто сухой, жаркий ветер, дующий с верховьев реки! Никакой фантастики. Всё в рамках той традиционной земледельческой культуры, где возникновение таких ветров несёт беду. Вот такое представление о чём либо, выраженное через предметы, так или иначе связанные с этим представляемым, является типичным для традиционного мышления. В этом мышлении нет никакой буйной фантазии. Всё предельно реалистично и подчинено решению проблем текущей жизни. Никакой выдумки, наоборот, любая фантазия разрушает раз и навсегда установленное руководство к той или иной деятельности. Миф – это описание порядка совершения деятельности, а ритуал – сама, непосредственная деятельность. Традиционное мышление, символично; при помощи символа обозначается то, чему нет определения и то, что нельзя конкретно представить в мифе. Поэтому повторюсь: ритуал не есть нечто отдельное, относящееся к «религии», ритуал – это жизненно необходимая повседневная практика, а миф это и есть описание ритуала. Таким образом, сказка, неся в своей основе содержание мифа, отражает в себе и ритуал, точнее говоря, его фрагменты. Но ритуал, как было уже сказано, не есть нечто отвлечённое, относящееся к «вере», по крайней мере, к вере, понимаемой в её сегодняшнем понимании. Вся повседневная жизнь от рождения до смерти в том обществе – это и есть совершение бесконечной череды ритуалов.

Теперь, можно переходить, собственно к сказке. Исходя из рассуждений изложенных чуть выше, следует определить, что представляет собой эта царевна Лягушка. Очевидно, что она не является просто лягушкой, лягушкой как таковой, но служит предметом, определяющим нечто, то, что предстоит выяснить. Но если эта лягушка не есть «лягушка сама по себе», а выражает нечто другое, то, что должно иметь непосредственную связь с этим животным, то эта сказочная «лягушка» есть прямой участник некого ритуала, определённого обрядового действия, смысл которого пока непонятен. Почему именно ритуала? - А потому, что только в ритуальном действии можно выразить одно через другое. Примерно то же происходит в современном театре, где авторы и постановщики пьесы пытаются донести до зрителей (по сути, являющихся полноправными участниками этого ритуала под названием спектакль), определённую идею при помощи действий неких людей, которые называются актёрами.

Первые ассоциации со словом лягушка – это болото. Герой находит лягушку в болоте. А болото – это вода. Лягушка обитает в воде, значит, она представляет собой воду. Предмет «лягушка» замещает собой слово «вода». Но почему именно лягушка, а не, скажем, рыба, ведь рыба часто использовалась как символ воды? - А дело в том, что лягушка указывает на качество воды, на её свойство и предназначение. Она живёт не просто в воде, а в малоподвижной воде, воде прудов, озёр, речных заводей и болот. Значит, подразумевается, что лягушка – это вода из водоёмов этого типа. Болотная, озёрная, вода из прудов. И никакая другая. Недаром на пиру у царя, Василиса, представляясь во время пляски «создаёт» озеро. Но лягушка в этой сказке – это ещё и девушка. Девушка является вторым «я» лягушки. Но девушка в земледельческих культурах представляет собой цветущее поле. Её непременный атрибут – венок из цветов и растений на голове. Таким образом лягушка это вода, одновременно она же девушка-поле. Но сочетание «озёрная или болотная вода и поле» это же просто орошаемое земледелие! «Девушка-лягушка» это вода из водоёма, поступающая на поле и всё это - вода и земля в совокупности представляет собой сельскохозяйственные угодья. Вот поэтому, лягушка, выполняя задания, печёт хлеб и изготавливает рубашку (ткань, полотно),а не подковывает лошадей и не собирает мёд. В свою очередь герой сказки Иван, берущий девушку-лягушку «замуж» – земледелец.

Теперь следует разобраться в характере взаимоотношений угодий и земледельца. Само собой подразумевается, что земледелец имеет определённые обязанности по отношению к этой земле, за что угодья в ответ поставляют ему материальные ценности – урожай. Эти обязанности имеют ритуальный характер - земледелец всё должен сделать правильно, так, как это предписано правилами, иначе не будет урожая. И если по нерадивости земледельца (или по каким либо другим причинам) орошение поля станет невозможным, то угодья исчезают, а значит, пропадает и «обязанность» угодий по наделению земледельца урожаем. Исчезает не сама земля по себе и даже не вода из источника – исчезает функциональная способность земли. В сказке это обозначается сжиганием лягушачьей кожи (водяной составляющей угодий) в пламени печи. Чрезмерно жаркая погода, которая представлена печью, несёт засуху – обмеление или исчезновение водных источников для орошения. Лягушачья кожа сгорела – исчезла и девушка, то есть плодородная земля. Такие взаимоотношения, где установлены какие-либо обязанности сторон по отношению друг к другу называются договором, обычным договором, и тут есть одна деталь. Поле (угодья) не является объектом эксплуатации. Оно – одна из договаривающихся сторон. Контрагенты договора – это земледелец и сельскохозяйственные угодья, а объект договора – материальные ценности в виде урожая. Угодья «обязуются» предоставить земледельцу урожай, а земледелец, в свою очередь, обязан выполнять ряд условий, суть которых состоит в совершении действий, направленных на поддержание угодий в надлежащем состоянии. «Интересы» земли при «заключении договора» представляет специальный человек, представляющийся девушкой-лягушкой; есть выстрел из лука, где направление и дальность полёта стрелы указывают либо границы угодий, поступающие конкретному человеку, либо конкретный источник воды. То самое «болото», где «живёт» лягушка. Договор считается заключённым когда «девушка-лягушка», «вода – поле» поступают в ведение земледельца. (Иван берёт лягушку к себе жить). И это ритуал. Смысл его – оглашение, которое доводит до сведения всех заинтересованных лиц то, что договор был заключён и был проведён в согласии с общепринятыми процедурами. И он, ритуал, необходим, так как он подтверждает связь данного участка земли с конкретным земледельцем и исключает конфликт интересов с соседним земледельцем, угодья которого, в результате такого же обряда располагаются рядом. На следующий год распределение земель повторится, но, возможно, уже в другой конфигурации. Задача земледельца, с его точки зрения, состояла в совершении ряда манипуляций, в совершении определённых действий ритуального характера, в результате которых, при правильном исполнении этих действий, земля даст урожай. Если он что-то сделает неправильно, то урожая не будет и земледелец останется голодным. То есть земледелец предстаёт в виде некого жреца, выполняющего служение; он служит земле, а земля как бы властвует над ним, ибо его жизнь подчинена «интересам» этой земли и за свою службу получает вознаграждение. Но служба эта на договорной основе. В любой момент этот договор можно разорвать. Такой характер взаимоотношений является типичным для архаики. Ведь даже у Моисея с богом был заключён договор (завет), в котором были указаны обязательства обеих сторон: народ Израиля должен был подчиняться богу (выполнять его законы), а бог в ответ обязывался нести благоденствие этому народу. Нелишним будет также упомянуть о взаимоотношении древнерусских князей со своей дружиной. По всей видимости, там тоже присутствовала система таких же договорных отношений Вот эта формула обмена материальных благ на власть является древнейшей и универсальной. Заключительный аккорд этого договора – пир. На этом пиру жрица «исполняя роль» угодий исполняет танец. Но танец в древности - это элемент знаковой коммуникации. Если в сегодняшнем танце преобладает развлекательный, эмоциональный и эстетический элемент, то древний танец информативен. Это просто система знаков, информирующая о чём-то. Язык жестов и движений. Но танец, несущий смысловую информацию, танец, представляющий собой текст – это жреческая атрибутика. Это текст, который нужно уметь воспроизвести. Ведь у жён братьев героя сказки этот танец не получается. А Лягушка-Василиса взмахнула рукой и она уже озеро, взмахнула другой рукой и она – лебедь. Она «рассказывает» текст. И лебедь – это не украшение озера, а прямая отсылка к Белой Лебеди Захарьевне. А в ведении Захарьевны находится «живая» вода – вода, та вода, которая «оживит» семя в земле, и возвратит человека с «того света»

Всё, начиная с полёта стрелы на болото до «пира у царя» это ритуал, целью которого есть «легитимизация» договора (ряда) между каким либо конкретным земледельцем и определённым участком сельскохозяйственных угодий, где «интересы» земли представляла особая женщина, жрица, или, говоря правильно, волхва. Вероятно, это весенний обряд распределения земель в поселении, жители которого занимаются таким видом сельскохозяйственных работ. Каждому достаётся столько земли, сколько он сможет обработать – необрабатываемая земля не существует, запущенная земля –это не земля. А жреческая структура управляет этим процессом. Жрецы не поклоняются какому-либо культу. Это не современная религия. Жречество - институт управления, подтверждения «легитимности» совершённых сделок и т.д. Естественно, что при таком характере взаимоотношений не может быть никакой частной собственности на землю. Частная собственность даже не может быть мыслима. Это нечто за пределами сознания. Земля в этом случае – субъект договора, равноправная сторона «сделки». Она не принадлежит кому либо вообще. Ни роду, ни племени, ни человеку. Она независимый субъект экономических взаимоотношений. Чтобы сельскохозяйственная земля стала собственностью нужно было разрушить жреческие институты; начало этому и было положено в результате реформы, проведённой князем Владимиром Святославовичем, как говорят, в 988 году. Эта реформа известна под названием «Крещение Руси». Правда процесс этот растянулся не на одно столетие, но уже в 1015 году, как уверяет «Повесть временных лет», были бояре, сидящие на своей земле:

…И нощью же межи клѣтми проимавъше помостъ, в ковьрѣ опрятавши и ужи свѣсиша и на землю, и възложивъша ̀и на сани, и везоша, и поставиша ̀и вь святѣй Богородици церкви, юже бѣ самъ создалъ. Се же увидѣвше людье и снидошася бе-щисла, и плакашася по немь, бояре аки заступника земли ихъ, убозии акы заступника и кормителя.

». В современном переводе Д.С Лихачёва окончание этой фразы искажено: бояре плачут о смерти князя Владимира как о потере заступника страны – «…сошлись люди без числа и плакали по нем – бояре как по заступнике страны…», однако в тексте ясно говорится не о»стране»,а о «земле их», земле бояр. Для сохранения прав на эту землю , которая приносила им доход, бояре нуждались в заступнике. С этой земли они «кормились» Иные же «убозии» этой земли не имели, поэтому они плакали о потере как заступника, так и кормильца. Для «убозих» и бояр князь – типичный бигмен, человек, раздающий материальные ценности в обмен на власть. И пусть земли этих бояр были пока ещё мизерные и нуждались в заступничестве со стороны князя, это уже вариант других отношений. Между земледельцем и землёй появляется посредник - боярин, князь или монастырь. Это называется началом феодальных отношений и если это так, то это не развитие производственных отношений, а своеобразная их деградация.

Вторая часть сказки – это описание переходного ритуала. Если ритуал в первой части сказки утверждал право какого либо конкретного земледельца на взаимодействие с конкретным участком сельскохозяйственных угодий, то во второй части происходит изменение статуса сказочного героя. Лягушачья кожа сгорела. Засуха уничтожила посевы. Земледелец не состоялся. Необходима смена рода занятий. И эта смена не происходит просто так – бросил одно дело и занялся другим. Для изменения сферы деятельности нужен ритуал - ведь ничего не происходит без ритуала. В этом обществе, ничего не происходит само по себе, просто как. На всё есть регламент. Всё имело свойственные тому или иному случаю процедуры. То общество, по всей видимости, совершенно не интересуется человеком как таковым. Важно функциональное значение этого человека – его статус. Человек всегда рассматривается в том или ином качестве – он ремесленник, рыбак, бортник, жених, ребёнок и т.д. Каждый из этих статусов требует определённого к себе отношения. К кузнецу нельзя относиться как к пастуху, а к ребёнку как к рыболову. Если статус человека меняется, то обязательно должно быть ритуальное оглашение этого изменения. Как это происходит можно увидеть на примере свадебного ритуала. Как рассматриваемый обряд из сказки, так и свадебный обряды – это обряды переходные. Они также являются «пересекающимися» обрядами, то есть обрядами, где элементы одного обряда также являются элементами другого. (А.К. Байбурин, Г.А. Левинтон. Похороны и свадьба. «Исследовании в области балто-славянской духовной культуры». Москва. Наука. 1990) До соглашения о свадьбе юноша и девушка имели социальные статусы «парень-девка». По окончанию свадебного ритуала их статусы будут соответственно «мужик – баба». Но есть ещё и промежуточное состояние - «жених – невеста». Вот это промежуточное состояние представляет интерес. Девушка, перейдя в промежуточное состояние «невеста», исчезает, уходит из жизни. Она умирает. Описаний «смерти» девушки достаточно; тут и сказки о спящей красавице и о Алёнушке и её братце Иванушке, где описывается очень сложный ритуал выдачи замуж сироты, имеющей на своём иждивении несовершеннолетнего брата - я не буду на этом останавливаться. Девушка «мертва». Поэтому она – невеста, невесть кто, неизвестная. У неё нет статуса. С парнем происходит то же самое. В описании свадебных обрядов можно увидеть следующее: « Князь наречённый прощается со всеми: кланяется в ноги отцу с матерью, родным, посаженным братьям и сёстрам, плачет, целует их и просит у них прощения, как будто он собирается не жениться, а умирать» ( Ерёмина В.И. «К вопросу об исторической общности свадебного и погребального ритуала». Русский фольклор Л., 1987). Но смерть его имеет отличительную от смерти девушки особенность - смерть парня есть превращение. Он превращается в …медведя. Вот поэтому в обряде жених – это медведь. Его имя табуировано. Он – «едящий мёд». У него нет статуса. Он – «звериный двойник человека» (В.В. Иванов, В. Н. Топоров. «Мифы народов мира». М. 1992. ст. медведь) . И вместе с тем медведь – хозяин нижнего мира, мира мёртвых, в сказках обозначающегося как «тот свет». Поэтому жених – это оборотень. Это ясно видно в таких сказках как «Аленький цветочек», где молодой человек последовательно превращается в некое существо «чудо – чудище», что есть закамуфлированный образ медведя, и обратно, в молодого человека. Вот эта «медвежья» сторона ритуального действа, является общей применительно и к другим ритуалам, где нужно совершить переход от одного статуса к другому.

Что по этому поводу сообщает рассматриваемая сказка? Герой попадает в лес, где у него происходит встреча с медведем. Лес – это пространство, которое не подчинено порядку этого света, чуждое культурной среде данной социальной общности, «тот свет». Там всё не так. Там всё наоборот. Рождается младенец и его приход в «этот свет» вербально выражается звукосочетанием «уа –уа». Блуждание по лесу отражено теми же самыми звуками, но звучащими «наоборот» - «ау-ау». К этому же относится мотив выворачивания одежды «шиворот-навыворот» при встрече с лешим. Конечно, лес – это прежде всего операционное пространство, существующее в ритуале как обозначение всего «перевёрнутого» мира. Почему «тот свет» есть «перевёрнутый» мир, станет ясно чуть позже, когда вся «картина мира» будет выстроена. Правила «этого света» на «тот свет» не распространяются. Это мир подземный, мир мёртвых. Попадая в это пространство, человек в своём функциональном значении исключается из своей социальной среды, а это значит, что его обязательства и отношения к другим членам социальной группы в прежнем функциональном качестве этого человека, перестают существовать. Естественно, что это обрядовое действие подлежит оглашению, поэтому ритуал происходит при стечении народа - каждый член общества должен знать об изменении статуса человека. Попасть в лес, «на тот свет» можно лишь будучи умершим. Вот это явление ритуальной смерти и выражает состояние «медведь». Точно также, с тем же значением, что и в свадебном ритуале. В виде перевоплощения. Герой сказки и медведь заключают договор, суть которого сводится к тому, что медведю сохраняется жизнь, а в обмен на это медведь соглашается совершить некие услуги сказочному герою. Но что значит жизнь в царстве смерти? Это один из самых сложных вопросов всей архаики, поэтому его следует хотя бы коснуться. Жизнь, как она есть, сама по себе – это процесс, идущий от и до, от рождения до смерти. Но жизнь в ином, ритуальном пространстве умерших – это тоже процесс. И так как это «лес», где всё наоборот, то и процесс этот идёт в противоположную сторону, то есть от смерти к жизни. Медведь просит оставить ему жизнь, будучи мёртвым, ибо сделка между ним и героем сказки происходит в мире мёртвых. Но «жизнь» в царстве смерти это процесс распада, разложения. Вот какую «жизнь» просит медведь. А взамен за это медведь отдаёт шкуру и мясо. « Тему подобия подобия или тождества медведя и человека в разных планах реализует ритуал медвежьей охоты, составляющей ядро культа медведя. Один из основных этапов ритуалов медвежей охоты (после убийства медведя) в ряде сибирских традиций состоит в «расстёгивании» и последующем снятии шкуры (или «шубы»), что в известной степени означает первый этап принятия медведя человеческим коллективом (превращения медведя в человека, снятие различий между ними, за которым следует второй этап – вкушение медвежьего мяса» (В.В. Иванов, В.Н. Топоров. «Мифы народов мира» ст. медведь. М. 1992 год) . В этом и есть суть того, что называется жертвой. Вкушение жертвенной пищи как раз и означает, что вкушавший её становится, хотя бы отчасти тем, кто стал жертвой. Достаточно вспомнить христианскую евхаристию:

«И когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из неё все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая» (Мк. 14.22).

Жертвенность – это возможность ритуального воплощения в того, кто этой жертвой является. В нашем, языческом случае, герой становится медведем. Точно также как и в свадебных ритуалах жених – это медведь. Поэтому и рыщут по лесам в русских сказках женихи - медведи. Непонятно, почему именно медведь был удостоен этой роли, но традиция эта идёт с невероятно давних времён: «… поклонение медведю, проявляющееся в особом отношении к этому животному и реализации комплексов обрядов, связанных с охотой, поеданием туши и захоронением его костей, основанных на синтезе тотемизма, анимизма, анимализма, промысловых и родовых (племенных) культов, посредством чего достигается ”расположение” медведя к человеку. Зародившись в мустьерской эпохе, просуществовав до середины XX в. и сохранив некоторые элементы в культуре ряда народов современной России, культ медведя является одним из наиболее устойчивых…» (Кошкарова Ю.А., 2011). Правда медведь был тогда пещерный, а человек – кроманьонец, но и более поздние эпохи положение не изменили. В.И. Гуляев в своей книге «Культ медведя у населения Восточной Европы в скифскую эпоху» пишет: « Н.Н. Воронин отмечает многократные находки глиняных имитаций медвежьих лап в славянских курганах Верхнего Поволжья IX–XI вв. (Васильковский могильник) (Воронин н.н., 1941, с. 161). Известный русский археолог граф А.С. Уваров сообщает, что эти«лапы» всегда имеют определенное место в погребениях: при сожжении(кремации) они лежат около глиняного сосуда с прахом покойника; при трупоположении (ингумации) – около головы. такое положение их не оставляет сомнения в том, что они играли определенную роль в погребальном ритуале и изготовлялись специально для погребального обряда (Горюнова Е.И., 1961, с. 148)» Очевидно, что покойник наделялся медвежьими лапами чтобы перемещаться на «том свете»именно в медвежьем «качестве». .Но это ещё не всё. Медведь в ритуале – это то, что условно можно выразить словами «покойник в самом начале своей потусторонней «жизни». В свадебных обрядах парень из этого состояния успешно «перерождается» в «мужика» и на этом обряд заканчивается. В сказке это ещё половина дела. Следующий этап – это встреча с бабой Ягой.

Итак, герой рассматриваемой сказки отправляется в лес, на «тот свет», исчезая в этом мире. На «том свете» он заключает договор с медведем ( а это именно договор, где обменивается жизнь на жизнь: «Не убивай меня, я тебе ещё пригожусь») и уже в качестве медведя, существа без имени, попадает к бабе Яге. Существует мнение, что баба Яга живёт в избушке на курьих ножках. Но она просто не может жить в избушке на курьих ножках потому, что у кур нет ножек. У кур есть лапки. Вот на куриных лапках и стоит её избушка. Куриными лапками или просто лапником назывались ветки сосны или ели. Этим лапником устилалось дно могилы, а затем, уже на этот лапник ставился гроб. Вот в этом доме «жила» баба Яга, что ещё раз, помимо проживания в лесу, указывает на то, что она персонаж «того света». Роль бабы Яги – посредническая. Она проводник героя на «том свете». Она его «воспитатель» и руководитель. Ритуальная идея её в том, она является родительницей «наоборот». В.Я Пропп рассматривал её как мать зверей. Это не совсем так. Она мать всего того, что «рождается» на том свете. О, да! Оказывается, что на «том свете» нужно ещё и «родиться»! Как это имеет место быть в сказке? – Герой видит избушку-гроб и просит, чтобы он открылся: «Избушка, повернись ко мне передом». Гроб открывается и появляется баба Яга со словами «Фу, русским духом пахнет». Под словом «русским», конечно же подразумевается «этот свет», мир живых. После этого сказочный герой заходит в избушку-гроб. Вроде бы тут и всё. Путь закончен. Но в мифе не так. Там всё только начинается. Никогда в мифе и сказке ничего не прекращается. Миф не знает линейного пространства. Для мифа нет бесконечности, точнее говоря, бесконечность в мифе представлена как «вечное возвращение», круговорот. Ничто не может исчезнуть навсегда.

«Идёт ветер к югу, и переходит к северу, кружит, кружит на ходу своём, и возвращается ветер на круги своя» (Эклезиаст. 1. 6)

«Тот свет» - это «лес» - это то, откуда начинается возвращение, это то пространство, где всё происходит наоборот. Если на «этом свете», как уже говорилось идёт процесс от «жизни к смерти», то на «том свете» обратный – от смерти к жизни. И баба Яга этот процесс запускает. Она «рождает» покойника для жизни. Он должен пройти определённый путь перед тем как «родиться» вновь уже в «этот свет».

И вот тут пора рассмотреть основной земледельческий миф. В его основе лежит порядок «перерождения» зерна, описание изменения его состояния. В современной культуре зерно – это плод растения, то есть то, что это растение «родило». В архаичной земледельческой культуре, зерно – это то в чём отсутствуют какие либо процессы, а следовательно, это то, в чём нет жизни. Зерно рассматривается не как плод, а как то, что осталось от растения после его гибели. Полагается, что «жизненная сила» растения источилась полностью и зерно – это результат «смерти» злака. Оно «покойник» растения. . Вот поэтому в такой развитой земледельческой культуре, которой являлся Древний Египет, существовал обычай мумифицирования умерших. Человек по смерти уподоблялся зерну и поэтому его состояние в течении определённого времени должно оставаться неизменным. В силу отсутствия в зерне процессов, оно может храниться в течении длительного времени и на протяжении этого времени оно неизменно. Большая часть зерна перемалывается и употребляется в пищу, но часть будет засеяна вновь. Вот это зерно, которое будет посеяно – это жертва. Это медведь. В традиции того мифа, чьё содержание содержит рассматриваемая сказка, это состояние выражается отправлением в лес – символическим процессом умирания и «перерождением» в медведя – констатацией факта символической смерти. Этот мотив широко распространён. «Медвежьи маски и костюмы соотносятся с обширным кругом ритуалов, связанных с сельским хозяйством. Так в Аттике жрицы Артемиды надевали в ритуальном танце медвежьи шкуры. Святилища Артемиды часто находились вблизи источников и болот, символизируя плодородие (спартанский культ Артемиды…Особенно живучим оказалось представление о медведе как о духе растительности. В Саксонии существовало поверье, согласно которому хлебная макушка рождает сына –медведя, который сидит в последнем снопе. В Нижней Австрии хлебного «медведя» несли домой по окончании жатвы. По всей Германии ещё в начале 19-го века были распространены представления о Ржаном Медведе, Соломенном Медведе, Овсяном Медведе и др. Обряды, связанные с представлением о медведе как о хлебном духе, особенно проявляются в описании римского карнавала. Когда по городу водили медведя и по завершении празднества его убивали. В Люнебурге на рождество пекли хлеба в виде медведя, которые дарили с пожеланием успеха в новом году. Ср в связи с этим англ.Beer «медведь», но др.-англ. Baer «просо», лат. Farina «мука», англ. Bread «хлеб»; латыш lacis «медведь», но русск. злак, хетск. Helkis «хлеб на корню» ( М.М. Маковский. «Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках». М., 1996).

Следующий этап – это «похороны» зерна (медведя, покойника) в земле. Так как отношения с землёй – это, как сказано ранее, договорные отношения, и, следовательно, построенные на взаимных обязанностях, то посев злаков расценивается мифом как плата земле за «производство» нового растения, новой жизни. Жертва. Жертва не есть дар каким-то нелепым богам с целью их умилостивить. Жертва - это выполнение обязательств по сделке. Пережитки такого представления до сих пор присутствуют в таком понятии как « долг родине». В древности же, в земледельческих культурах, где существуют два мира - «этот свет» и «тот свет», идут процессы противоположной направленности – в «этом мире» процессы, ведущие к смерти, а на «том свете» - рождающие жизнь. Зерно – мёртвое растение «оживает» сначала на «том свете», а затем и «рождается» на этом. И запускает этот процесс оживления баба Яга. Она «кормит» мёртвое зерно, насыщает его своей силой. Вот поэтому у бабы Яги гипертрофированные груди: «…баба-Яга костяная нога, нос в потолок врос, сопли через порог висят, титьки на крюку замотаны, сама зубы точит» или « …титьки через порог, сопли через грядку, языком сажу загребает». Можно сказать, что Баба Яга – это производительные силы земли. Вот под воздействием этих сил и «оживает» зерно.

Герой сказки проходит тот же самый путь зерна. На «том свете ему предстоит пройти путь от «смерти» до «рождения». Этот путь обратный «земному» пути и мыслится он не в смысле протяженности, расстояния – он рассматривается как определённая череда событий, которые должны, обязаны произойти при условии надлежащего выполнения условий. Поэтому путь начинается с – кормления и бани. «Что кричишь»– говорит герой бабе Яге – « Ты прежде напои – накорми, в баню своди, да после этого про вести спрашивай». Баба Яга соглашается: « Вот дура я. Стала у голодного и холодного выспрашивать» ( цит. по Пропп В. Я. «Исторические корни волшебной сказки»). Герой холодный ( он же покойник) и голодный - поэтому требует тепла – бани, питья – полива и кормления - богатой земли для своего развития (герой есть зерно). В сказке этот путь отображается как поиски пропавшей девушки-лягушки, но девушка-лягушка это сельскохозяйственные угодья, а угодья – это способ пропитания героя. Поэтому на «том свете» он ищет новый род своей деятельности. В ряде вариантов сказки он ищет «кащееву смерть». А Кащей – это просто олицетворение голода. Поэтому Кащей так и выглядит – «кожа да кости». Смерть Кащея – это победа над голодом. И победа эта достигается при помощи договоров с зайцем (охота), щукой (рыбалка), уткой (птицеводство) и, возможно, занятия ремёслами (игла, веретено, в одном из вариантов сказки оборачивающееся берёзой). Но почему смерть Кащея находится в яйце? – Да потому, что яйцо – это «спрятанная» жизнь. Аналог «того света». Ведь, согласно мифу, из «того света» приходит жизнь в «этот свет». В яйце – игла (веретено), которое нужно переломить. Но эта игла (веретено) - это не что иное как желток – солнце. А «переломленное» солнце - это восходящее «переломанное» горизонтом солнце, когда одна половина его «на этом свете», а другая - ещё на том. Начинается новая жизнь. Герой получает разрешение на осуществление этих родов деятельности и тем самым происходит изменение его статуса. Он «официально» теперь рыбак, охотник или ремесленник. Происходит его «рождение», но уже в новом качестве. «Рано утром разбудила Яга Иван – царевича и говорит: «ступай на зелёный луг и спрячься за куст; прилетит туда белая лебедь, будет виться над тобою, ты не оплошай, ухвати её и держи крепко-накрепко – она самая Василиса Премудрая». («Русские народные сказки» А.Н. Афанасьев).

Какие можно сделать выводы из анализа сказки? Миф, лежащий в её основе, не есть плод буйной фантазии наивных людей, не вера в домовых, русалок и прочих мифических существ. Это не поклонение деревьям, животным и силам природы, как принято считать. Миф – это операционное пространство, посредством которого происходит управление той социальной средой, в которой этот миф имеет место быть, регламентация отношений внутри этой социальной среды. Это операционное пространство предстаёт в виде того или иного, соответствующего случаю, действа, называемого ритуалом. Понять ритуал – это значит понять как всё было устроено в том, дохристианском мире царя Гороха. Это был другой мир. Совсем другой. Реформа 988 года положила начало устранения его. Точнее говоря, этот мир поначалу перестал быть «легитимным», а затем стал преследоваться как властью, так и церковью. В результате, как говорит другая сказка, наступил хаос. Но это уже другая сказка, о которой когда нибудь в следующий раз.

30.12.2024. В. Орлов