Полина Крайнова, «Всё ещё здесь. Кенотаф»

Это хорошо написано. Это очень хорошо написано. Но кроме письма в романе нет ничего, только мелкие следы премиальной прозы. Вопрос стиля в случае Крайновой определяющий, так как объём — противоречащие положению Премии тринадцать с лишним авторских при разрешённых двенадцати — набран за счёт очень калорийного письма:

Маргарита Петровна закрыла за собой входную дверь и замерла, тяжело дыша после четырех пролетов лестницы. Бросила на пол принесенные с собой клетчатые сумки, откопанные на антресолях, и легонько, едва слышно, застонала, не столько почувствовав боль, сколько вспомнив о колене, снова разболевшемся после этого подъема на антресоли, вернее после спуска с табуретки.

Первая часть рассказывает о Маргарите Петровне, потерявшей позднего сына. Мать показана в духе платонизма, она любит в сыне скорее его идею, нежели его самого. Она и печалится так, будто у неё сгорел образ, принципиальный душевный вклад. Это сентиментальная вспоминающая проза, плотный женский вой о каждом сыновьем пустячке. Под стать горю её сделали нескончаемой, заповторенной.

Вторая часть повествует об узбекской девочке Чинаре, которую все винят в смерти матери. Это уже об утрате, без которой ты и не жил никогда, о твоей кровной, вечной обречённости. Что, конечно, Манойло, её самый удачный роман, пропитанный неприятием мушиного, жирного, тоже южного села. Лучиком в безрадостном царстве Чинары является русская культура, и вот это, конечно, уже ничему не подобно, за такое и фашисткой могут назвать.

Отец рассказывает, как в 1969-ом, после того матча, они с друзьями писали письма с угрозами русским, рассылали по почте. Дилшод спрашивает, кто давал им денег на конверты и марки. Отец не знает, ругается на Дилшода за то, что тот не понимает главного. Каждый народ должен жить на своей земле.

В третьей части у девочки Тани умирает дедушка. Подростковый текст в духе советского детства выводит на дружбу со странным, травимым мальчиком Купырём. Через намёки понятно: дед насиловал внучку. Мёртвая здесь сама Таня, отгородившаяся от любви Купыря своей порченностью.

Четвёртая часть сшивает сюжеты. В похорошевшей Москве преуспевшая Чинара оплодотворяет Таню замороженной спермой сына Маргариты Петровны. Прямо от роженицы Чинара хитростью забирает одну из двух девочек, так как сама, вероятно, не может иметь детей из-за перенесённой в детстве операции.

Итого три смерти (сына, матери, естества Тани) порождают три новые жизни (две девочки и воскресшая Татьяна).

Это, разумеется, не роман. За исключением «Чинары» даже не повести. Это четыре дуги, каркас теплицы, на который натянули старую, замызганную в куче сезонов плёнку. Будет всё: и женская доля, и женская воля, и женское лоно, и женское соло. Все слезливые элементы: рак, погибший ребёнок, жестокость семьи, изнасилование, травля… как будто шёл в уборную, а из темноты выпрыгнула обрыдавшаяся баба и начала выдавливать тебе глаза натёртыми луком пальцами.

Обсуждать сюжет не имеет смысла. Он мог быть в десять раз длиннее или, наоборот, короче, или вообще другим. Вместо Маргариты Петровны страдать могла её подруга, парикмахерша Наташа. Вместо Чинары могла претерпевать Настя, раковая соседка по палате. Да и сама Крайнова, вместо того чтобы написать три равновеликих повести, зачем-то написала роман со странным сюжетным переворотом, в котором все героини пришиты друг к другу на смуглую нитку. Маргарита Петровна, Чинара и Таня никак не связаны и друг другу вообще не нужны. Это просто встреча в автобусе. Маргарита Петровна могла обратиться к сотням других репродуктологов Москвы. Тане абсолютно всё равно какой спермой её оплодотворят. Да и Чинаре не нужны её подопечные: пользуясь связями, она могла усыновить отказничка, раз уж ей так хотелось ребёнка. В пересечении героинь нет необходимости. Как будто намеренно загнули параллельные линии. Маргарита Петровна вообще остаётся без своего финала. Всё столь же неестественно, как и название романа. Причём тут кенотаф? Горе персонажей вполне вещественно, они знают причины своих страданий, их местоположение, тела, имена. Им не нужна символическая отдушина. Наоборот, все три женщины сильно заземлены, их держат обитатели реальных могил.

Зато написано очень здорово.

Конечно, это всё ещё письмо в жёстких уставных рамках, но в них Крайнова творит ничуть не хуже, чем верхний эшелон женской прозы. В общем-то, она и пишет то же самое, блестяще повторяя приёмы, темы, мотивы. Как бы ни хотела подобная проза казаться уникальной, она похожа на распутывание большого, одного на всех, клубка пряжи.

Молодой батюшка вдруг обнял Маргариту Петровну, и она, опустившись в него, будто в горячую ванну, едва слышно прошептала на выдохе «Жить как?..».

Яблоко было большое, сочное и какое-то очень важное.

…вытирал загорелой рукой капли крови в уголках рта, оказавшиеся прытким черешневым соком от набитой за обе щеки ягоды.

— Если подкинуть что-то высоко-высоко над собой, то вот та секундочка, когда предмет повисает в воздухе, перед тем как упасть — это и есть июль.

В этом году коса, постаревшая и осипшая за зиму, так и стояла в сарае, прикрытая сверху бодрыми, ещё помнящими сырую мякоть картофельных лунок, лопатами.

Это всё неслучайно, каждое применение можно обосновать, но удачи гаснут в постороннем и совсем ненужном. Осипшая за зиму коса — это же великолепно, феноменальное языковое чутьё, потому хорошо, что коса при работе поёт, на них даже играют, а тут осипла, тем более за зиму, то есть за холода, когда и правда прихватывает горло, а металл меняет свой голос. Но метафора опять забита, заглушена-потушена сырой мякотью картофельных лунок, этой чистейшей славниковщиной. Славниковщины, а также степновщины, матвеевщины и кучерщины в романе гораздо больше, чем, собственно, Крайновой, сама писательница выглядывает из текста редко, как кукушка.

Старая искусственная ёлка, которую сын забрал из дома у Маргариты Петровны и преждевременно собрал, чтобы вместе с Алисой наряжать, так и осталась в коридоре стыдливо-голым пыльным треугольником, прикрывающим свою печальную наготу единственной игрушкой, пучеглазой розовой рыбкой, видимо, повешенной Митенькой в ознаменование начала праздника.

Вот так, через запятую, можно уточнять беспредельно, и забывать, забывать о том, что только что было сказано. Например, мандарин. Его привлекают дважды, причём по соседству:

Это был чудесный зимний день из тех, в которые даже взрослые идут кататься с горок, и прямо на улице едят новогодние мандарины, и никого не ругают за потерянные варежки, и собаки лают особенно весело, гоняясь за снежками.

<…>

А потом эта оранжевая девятка свернулась под фурой, будто кожура от мандарина, и Юру похоронили в закрытом гробу.

Первое предложение ценности не представляет, а вот второе интересное, но двум мандаринам рядом всё-таки тесно, это же не хлеб, поэтому ранний нужно выкинуть, но, чтобы смочь его выкинуть, за прозой нужно следить, а Крайнова этим не занимается. Есть ощущение, что она пишет быстро, слова сами находят её, и писательнице незачем оглядываться. Поэтому она пропускает такое:

Был у них и выкуп в зассаном тёмном подъезде, словно залог, уже оставленный женихом, не плескался во внутриутробных водах невесты.

Или такое:

Маргарита Петровна, поддерживаемая кем-то под руку, зачерпнула горсть земли, посмотрела ещё раз на гроб, подбитым алым снегирем лежащий на дне могилы, и швырнула первую горсть земли прямо в лицо тем, кто стоял по другую сторону черной ямы.

О гробе ведь и говорят, как о «подбитым алым», то есть два образа чрезмерно нахлёстываются друг на друга, запарывая возможную игру: то ли гроб подбили алым снегирём, то ли он лежал на дне как мёртвая птичка.

Окутанное голубой органзой одноразовой медицинской пелёнки, оставшейся, судя по робкой помятости, от какой-то предыдущей пациентки, кресло ярким пятном сияло посреди кабинета, прямо напротив входной двери.

Пелёнки в основном нетканные, а органза — это ткань. Да и что даёт сравнение двух материалов? Это как рогожку с бязью сравнить. Опять напрасное усилие, желание красоты.

Догорающее зарево апрельского заката взволновано покачивается в дребезжащей нагретой дымке, заставляя перемигиваться мириады огоньков, просыпающейся внизу ночи.

А это редкий в писательской среде пример графомании.

Каждая такая ошибка или непонимание открывают целый тематический ряд, в котором у Крайновой возникают трудности. Она очень хороша по языку, умеет классно переключаться между персонажами и, хоть и опосредована, носит у сердца действительно важные, только свои вещи. Но они заволочены тучами. Чужим, лишним. К сожалению, слишком часто это отзывается в ньюансировке, в самых мелочах письма, которое стесняется, не хочет быть обычным, простым.

Как пример:

Маргарита Петровна тяжело выдохнула и в воздушной полоске солнца засуетились мелкие снежинки пыли, согнанные её дыханием со столешницы.

Почему было не сказать «пылинки»? Потому что в луче света они медленно кружатся и оседают, как снежинки? Так то же самое делает и пыль. Это объекты одного рода, сравнивать их незачем.

Меховой воротник Маргариты Петровны покрылся мягким мхом белой пороши, и тоже будто расцвел, будто исполнил собственное предназначение — греть своё млекопитающее в лесу, под снегом, а не дряхлеть на вешалке в старом шкафу.

Ну почему, почему не пылинки снега!?

Уже сейчас Крайнову можно смело назначать в тройку победителей, на любое, даже первое место, вопрос в том, должен ли «Лицей» взращивать однотипных премиальных кумушек? У них всегда бедненькие, душещипательные сюжеты, красивый цветистый язык и феноменальное отсутствие послевкусия. Вся сила их языка как-то незаметно вытаивает в воду, быстренько уносит с собой крохи и без того невеликого смысла. Сбегайте с ручьями и вы, милые одарённые авторицы, несите свой талант к новым, собственным берегам.

Оценка: 6 из 10.