Лера Макарова, «И́нтима»

Похвалить можно уже за то, что рассказы Макаровой короткие. Наконец-то вспомнили, что рассказ быстрый жанр, не сорок тысяч глухих ватных слов. Рассказ — это выход силой, он в сути своей краток, и в этой краткости тоже есть миг высшего напряжения, когда всё выхлёстывает в один поступок, образ, событие.

В заглавной «И́нтиме» это выглядит так:

Во влажную погоду стены домов, говорит, становятся проницаемы, как стенки сосудов. Внутренняя ткань сосудов, сказал ей врач, — и́нтима — должна быть упругой.

Рассказы пронизывает чувство оставленности, неустроенности, близкой беды, ну или просто печали. Много повседневного и безобидного, но под конец кажется, что герои сели, закрыли лицо руками и заплакали. Очень недосказанная проза, где главное пребывает за текстом. Читается с ощущением либо предстоящей, либо уже произошедшей трагедии. В «Охоте на кальмаров» командировочную тянет совершить что-то непоправимое: она напрашивается на ночную рыбалку с незнакомым мужчиной, то ли в шутку, то ли всерьёз высказывая ему желание идти «вперёд, пока есть бензин». Мы так и не узнаем, почему девушку рвёт от мяса кальмара, зато поймём, что мир принципиально нарушен, в нём что-то не так. «Мне казалось, что они просто зачерпывают кальмаров сетью — как снег зимой». Увы, чаще всего недосказанность топит текст, да так, что от него не остаётся даже кругов на воде.

Таковы «Остров», «Эльбрус», «Сосна, чубушник, сливы»… Если честно, большинство рассказов Макаровой пустотные. Чем дольше их читаешь, тем сильнее расколдовываешься. Здесь стоит дать очень вредный совет: как можно реже писать. В нескольких вещах всё выглядело бы куда неповторимее. В антологиях Макарова вообще бы блистала. Исходил бы от неё таинственный, нездешний свет… А так света нет из-за кучности. Одной только интуиции уже недостаточно, хотя Макарова — крайне понимающий автор. Ей многое доступно. Например… ну, вот… гм… вот, вроде бы, понимание есть, а бесспорных, всем сразу ясных примеров будто бы и не найти, словно всё знание ушло в туман, окутало, покрыло эту ненадёжную, мглистую прозу.

Поначалу рассказы кажутся глотком родниковой воды, но вскоре сливаются в забивший горло селевой поток. Сборник становится похож на роман с бредущим куда-то героем, который то и дело отвлекается на безрадостную мысль. Быстрота, короткость исчезают. Зато подборка напрочь лишена перверсивных тем. На середине, в «Едва знакомы», кажется, что вот сейчас-то артистка Женя окажется трансвеститом Евгением, не зря же она прячет от районной гопоты «голубые тени» и «опахала накладных ресниц», но нет, и здесь чисто! Удивительная редкость. Многое в Макаровой указывает на её самостоятельность, но она будто ещё не догадалась как правильно ей распорядиться.

Отдельно стоит сказать о рассказе «Кумроч». Вероятно, это лучший текст сезона. В нём нет и девяти тысяч знаков, но есть три прописанных персонажа, природа Камчатки, быт гидрологов и буровиков, конфликт из-за женщины, расставание, какие-то судьбоносные титры. Поразительно, сколь многое уместили в столь малый объём. «Кумроч» это текст после развязки, охвостье случившейся истории. Её вполне можно распутать, но этого совершенно не хочется. Зачем? Есть здесь фатальная расслабленность, уже случившаяся трата. Прочесть этот рассказ как утром сунуть ноги в ещё тёплую от костра золу.

Возникает вопрос: насколько «Кумроч» объективная удача, ведь у Макаровой два десятка подобных рассказов, а классным можно назвать всего один. Это случайно попали или так и было задумано?

Сразу и не ответить.

Сквозь рассказы медленно приближается война. Во «Мрутике» армяне хоронят своих солдат, а в «Плато» на торцах уже наших домов всё чаще встречается: «УКРЫТИЕ». В «Близости» литера Z обнаруживается на «красном, рассвирепевшем локомотиве». Беда нарастает вплоть до самого большого текста, повести «Мариуполь». Наташа приезжает в уже два года как освобождённый город, и ей кажется, что загар с Японского моря на берегу обезображенного Азовского — это «измена»:

На отмели валялись размякшие медузы, огромные, размером с курицу. Некоторые были совершенно прозрачные, другие — с кровавой или синей каймой, похожей на траурную ленту.

Повесть рассказывает о попытках восстановить быт на фоне медленно зарастающих следов войны. Мир нарушен и прежним уже не будет, но можно купить кофе или прогуляться по набережной, словно эти мирные привычки способны что-то поправить:

Жизнь была не то чтобы сильнее смерти, но точно настырнее; упрямо прорастала сквозь смерть, как сорняк.

Макарова в описании войны отстранена, аполитична. Она показывает далёких от сражений людей, которые не за и не против, а просто пытаются сжиться с бедой. При этом из Мариуполя не получается выбрать скромную, уместную правду. Вот вроде бы и детские игрушки у солдат на разгрузках, и «военные вообще любили сладкое», и Азовсталь как будто молью побило, но почему-то это ни во что не складывается, нет ощущения нужности такого высказывания. Рядом с развалинами можно увидеть рекламу натяжных потолков — да, верно, не наиграно, вот прямо жизнь, она, но почему-то не то. И снова непонятна причина. Ощущение, что Макарова вечно где-то поблизости, около, вдоль, рядом, но не в центре мишени, как-то обходит десяточку. Вот и на азовских берегах удаётся узнать что-то важное только об Японском море:

Она вспомнила о Японском море — и оно показалось ей неглубоким.

Из почти любого текста можно набрать что-то хорошее. В каждом есть ядрышко, а в «И́нтиме» так вложились в общее, в само ощущение прозы, что подтвердить её толком и нечем. В рассказе «Тёплый стан» героиня замечает на «стекле иконы» отпечаток губ и стыдит себя, что «замечает ненужное», и это можно перенести на весь сборник, в котором как будто стыдятся внимания к попутному, несущественному, и в то же время немного кокетничают — смотрите, я знаю, что у «всех тень как тень, а у воздушного шарика прозрачная и цветная, как он сам».

Возможно, Макаровой не хватает как раз языковой составляющей. Слишком ровное письмо, понятное, что ли. Пролистываешь сборник, чтобы превратить какой-нибудь отрывок в печать и не находишь ничего удостоверяющего. Ну, вот про шишку хорошо:

Хотелось понюхать лес, углубиться в него, походить по нему, наступить на шишку.

В то же время неплохо ведь написано. Почти нет сорной лексики, вычурности. Отлично переданы естественные интонации, причём у вещей, у объектов. Люди тоже дышат. Кринж был только раз, зато какой:

Она смотрела на свою голубую из-за холода грудь, на возбудившиеся соски, красноватые и слегка чешуйчатые, они напомнили ей дождевых червей, беспомощность их на асфальте, под дождем.

Лера Макарова идёт своим путём, но куда и зачем пока неясно. Первые четыре рассказа («И́нтима», «Охота на кальмаров», «Кумроч», «Красная Пахра») обещали необычайную прозу, но до «Мариуполя» дочитываешь с надеждой, что может повесть окажется интересной, а к финалу надеешься лишь на то, что сборник удастся хоть чем-то закрыть. Большинство рассказов ушло в пар, стало облаком. Ну, могло ведь и дымом стать, правда? В конце концов приятно, когда на тебе высыхает вода.

С оценкой сложно.

«Кумроч» это 9/10, остальной сборник 5/10. Отыщись в нём ещё один подобный текст, была бы наломана семёрка.

Оценка: 6 из 10.