Мы — эхо

К Земле прибывает инопланетный корабль. Внутри люди находят лишь мумифицированные останки разнообразных рас. При попытке взять образцы корабль просыпается. В сознании каждого исследователя проносится: «Вы не слышите эхо. Вы — эхо». Люди понимают, что корабль не транспорт и не могила, а инструмент для поиска и анализа других форм разума. Он не хочет общаться — он хочет проверить, есть ли у людей то же сознание, что было у его создателей. Это не инопланетяне изучают людей — это сам корабль испытывает надежду от своей «находки». Пленники не могут дать кораблю ответ, потому как быть человеком — это не данность, а способ переживания. Люди тщетно передают послание — от машинного кода до молчания и парадоксов, но не могут доказать кораблю наличие у них сознания. Он не понимает, что люди — это не эхо, а голоса. «И тогда корабль, не найдя смысла в их мольбах и криках, разобрал людей на части — как ребенок, вскрывающий будильник в тщетной надежде обнаружить тикающее внутри волшебство».

По курсиву понятно, что писала нейросеть. «Структура космо-хоррора с опорой на идеи Томаса Нагеля о сознании» была чуть охудожена, но всю композицию с деталями дал алгоритм. Это не шедевр и не что-то новое (о разуме без сознания давно пишет Питер Уоттс), но одна лишь задумка тянет баллов на шесть. Что лучше типового наполнения любого сборника отечественной фантастики. Шероховато? Зато докрутить можно куда угодно: например, отчаявшийся корабль миллионы лет ищет собственных создателей, которые давно вымерли/эволюционировали/в ужасе сбежали от него. Всяко лучше «Веры» Джона Лава и уж тем более лучше, когда за Нагеля берётся не имеющий ни разума, ни сознания Гончуков.

Пытливый читатель уже смекнул: да-да, фотография однажды «похоронила» живопись, а кино — театр, так что литература тоже приспособится и даже обогатится. Довод резонный, но только если воспринимать технику как инструмент. А что, если рассмотреть её как способ, которым нам себя являет реальность? Камера была способна обнаружить неучтённый смысл (контраст, движение, миг), но нейросети всего лишь работают на ссыпном пункте, накапливая уже собранное зерно. Чем больше его объём, тем вероятнее алгоритм обнаружит в нём недоступные человеку закономерности, но когда смысл превращается лишь в данные для обработки, тогда реальность становится ресурсом для извлечения пользы. Ни кино, ни даже Интернет не могли полностью превратить человеческую культуру в сырьё. Развитие алгоритмов грозит именно этим. Постав нейросетей — это оптимизация того, что прежде было неисчислимым, генерация и контроль сущего.

Дальше обычно сетуют на расколдовывание мира, но даже если убрать консервативную ностальгию по временам, когда можно было кого-нибудь сжечь, вопрос-то всё ещё прикладной.

Считается, что всех «хорошистов» в литературе ждёт тотальная аннигиляция. Они просто не нужны. Алгоритмы уже придумывают лучше, а однажды будут лучше писать. Но если выживут только «отличники», баллы по какой дисциплине выручат их? Письмо? Сюжет? Нюансирование? Весьма маловероятно: сеть может не хуже. Очевидно, дело в людской природе. Человек потребляет творчество другого человека в силу осознания, что к художественному высказыванию привело сложное сочетание переживания и труда. Взаимодействие с объектом искусства — это всегда акт доверия, мы считаем, что создатель что-то вложил в вещь, даже если хотел этим обессмыслить всякую связь. А за алгоритмом нет даже мышиного шороха, только эхо статистики. Отсюда банальность: посредственное человеческое творчество ценнее идеального от ИИ.

Ну и сразу про возрастающую с каждым днём ценность ошибки. У Эдуарда Веркина в «Сороке на виселице» есть хорошее наблюдение на этот счёт:

Знаешь, раньше пользовались популярностью состязания по сепарации искусственных систем, требовалось на скорость определять, кто твой собеседник — человек или алгоритм… Мой учитель был многократным победителем, он предлагал собеседнику сочинить стихотворение, алгоритмы делали это блестяще…

Если нейросети уловят мир идеальным «творчеством», тоска по несовершенству станет новым культурным самоопределением. Человеческое будут ценить только потому, что оно редко.

Это наталкивает на некоторые футурологические прогнозы о ХХI веке. Никакого кибершаманизма и случек с машиной. Что-то ожидаемое.

Возможно, прямо сейчас мы имеем дело с последним творческим поколением в истории людей. Молодёжь всё ещё будет социализироваться по старинке, через опыт и труд, в случае литературы — отрабатывая навык на сотнях самостоятельных текстов. Мучительно подбирать эпитеты, сравнивать, придумывать… Искусство в самом общем виде есть способность сопоставления: цвета, формы, слова, интервала, образа. Мы сильны не в запоминании (Платон напрасно опасался письменности), а в подборе, анализе. Нейросеть же слишком большой соблазн: трудно представить, чтобы писатель-подросток устоял перед искушением от точной метафоры или поправленной сюжетной арки, не говоря уже о композиционной помощи. Алгоритм лишит человека воли к страданию, избавит его от мозолей, а без них немощен даже сильный талант. Разумеется, всегда найдутся решительные люди или те, кто не замечает прогресса, или просто кайфующие от процесса письма — вообще нет сомнений, что будут творческие единицы. Останется ли творческая среда?

Изменится понятие автора. Это сравнительно новая юридическая категория (XVIII в.) сместится от собственника произведения к собственнику идеи. Писатель будущего — это кто-то вроде куратора алгоритмов, своеобразный медиум, погружающийся в потоки цифрового бессознательного. Литература станет подобна искусству составления путеводителей и винных карт.

Вероятно, появятся писатели-кукушки. Они будут подкладывать нейро-творчество к человеческому, уверяя, что это самолично высиженный продукт. Средних способностей вполне достаточно, чтобы придать алгоритму видимость двуногого происхождения. На рынке подлинников будет курсировать куча фальшивок, а так как самый надёжный способ отличить нейро-творчество от живого не вернее древнеримской гаруспии, придётся смириться с тем, что вот эта душераздирающая исповедь могла быть написана машиной. Которая, как известно, никогда не сочинит симфонии и не раскрасит кусок холста.

Литературу как институт скорее всего ждёт элитизация. Роскошь чтения и написания станут признаками никуда не спешащей элиты, сверхбогатых и сверхумных людей, которые с помощью литературы закрепят свой статус так же, как раньше крепили его бриллиантами. Показное излишество, нечто не требующееся и не конкурентное, демонстративное, унижающее. Книга станет валютой подлинности. Произойдёт возрождение дворянской литературы, корпорации для своих: без прослойки читателя, без взаимодействия с жизнью, просто как защита самости. Словесность превратится в перформанс или потлач: на этот роман я потратил десять лет жизни, чем узаконил для себя смысл их проживания.

Если письменная культура будет полностью алгоритмизирована, устное слово вернёт утраченные позиции. Слушатели будут собираться, чтобы утвердить живую речь, не фиксируемую и не поддающуюся анализу. Подлинность такого творчества гарантируется присутствием рассказчика. Возродятся салоны и зэфэусэ, эпические сказания и коллективные глоссолалии. Нас что-то натренировало: мы с трудом отличаем машинный текст, но прекрасно отличаем машинную речь.

Может статься, что литература приобретёт значение, которого не имела даже в XIX веке. Уникальность человека будет пересмотрена так кардинально, что это породит «богов», посредством которых люди будут верить в свою исключительность. Речь о писателях столь сильного дарования и жизненного пути, что в мире, где сущее превращено в алгоритмическое сырьё, гении станут маяками для сотен миллионов людей. Смесь антиутопии и Просвещения, где «боги» будут ломать паттерны, то есть служить подтверждением, что человек всё ещё уникален. Распространение получат огромные нравоучительные романы, исторические обобщения, трактаты об этике, религиозные кодексы — литература превратится в артефакт человеческого сопротивления, а итог станет ориентиром; то, что так редко читали в прежние эпохи, будут читать все, потому что смысла не будет иметь ничего иного.

И тогда окажется, что литература никогда не была про тексты. Она была про одиночество, которое однажды заставило человека выцарапать знак на стене пещеры — просто чтобы убедиться, что его крик не растворится в тишине.

Нейросети смогут написать лучше. Но они никогда не поймут, зачем мы это делали.

А значит — у литературы ещё есть шанс.