Картонный бункер

Когда молодые авторы пишут о войне — они почти всегда делают это удалённо, через метафору. Подходящий способ назвать страшное, если оно около, рядом, близ, то есть по облегчённой касательной. Соблюдается дистанция, соблюдается честность: напрямую пусть говорят те, кто всё испытал. Хотя они-то как раз предпочитают молчать.

Но подыскать нужную метафору удаётся редко. Один из немногих примеров — рассказ «Слоны» Ольги Харитоновой (1988). Текст переписанный, не соблюдённый, но с жутким эквивалентом: маленькой девочке в бомбоубежище объясняют, что наверху грохочет, потому что там слоны играют в футбол. Ну да, слоны… ещё и футбол. Наверное, так.

Казалось, что и Алексей Колесников (1993), которому было дано написать два почти великих рассказа, с лёгкостью изыщет для своего белгородского опыта перстневую метафору. Тем более, автор всё про себя понимает:

Мой опыт несравним с опытом людей, видевших, как отваливается половина их кухни, как ракета со скрежетом прошивает бетонную стену, на которую еще вчера наклеил обои; или как взлетает над землей и вертится автомобиль.

К сожалению, свежий сборник «Укрытие» построен как хатка бобра, которая не защитит даже от прилёта воланчика. Это настолько халтурно, будто всю словесную инфраструктуру разворовал ещё один приграничный губер. Тщетно, глупо, бессмысленно. Ну просто никак.

Посмотрим на самый большой рассказ сборника, антиутопию «Гражданская».

Для посёлка Новоколоденск война стала рутиной: кто с кем воюет непонятно, но есть три основные фракции. «Наши», присутствующие где-то отдалённо; «фёдоровцы», бородатые фанатики в духе жестокого русского мракобесия; «бунинцы», что-то вроде нетерпимого русского западничества. Всем сторонам конфликта продаёт самогон пожилой Коробов. Он укрывает зятя Цветкова, который отправил жену с ребёнком в Питер. У Цветкова есть толстый друг Веня, пытающийся философски осмыслять происходящее. После небольшого приключения Цветков с Веней решаются на побег, в ходе которого гибнут. «Гражданская» — это текст о том, что любой выбор на войне лишь усугубляют её хаос.

Рассказ шаблонен, но даже шаблоны соединены криво: вожак фёдоровцев зачитывает долгое слово о «метафизике войны», но бунинцы почему-то остаются без проповеди. Если вновь укладывать русскую историю под Китай между патриотами и либералами, то высказаться должен каждый, дабы чётче прочертить безысходную колею. Получается не только предвзято, но и скособочено. К тому же лекция фёдоровцев слишком упрощена, так напевают оперные арии и пересказывают Дугина:

И когда я говорю о том, что война — это явление метафизическое. И что она же — это абсолютное воплощение эроса. Поэтому, кстати, окончательная победа над врагом возможна только после кастрации оного.

Опять же, насколько прикольнее всё было сделано в трешовом самиздате Альберта Беренцева: там одичавший Герман Стерлигов в тех же самых словах собрал вокруг себя банду бородатых скопцов. Притом, что рассказ пытается казаться натуралистичным, его нутрянка не дышит, а корчит гротескные рожицы. Мат, к примеру, выглядит совсем уж искусственным:

— Какие у тебя лохмы, нахуй! — протянул рыжий невысокий солдат с узкой, как у птицы‚ челюстью. — Вы видели, пацаны?! Ты что их‚ хеден шолдерсом намываешь? Волнами, блядь! Еб же ж твою мать!

Неубедителен поколенческий конфликт. Тесть считает, что молодые бесхребетны и гнилы, зять — что старшие приспособленцы. Но никто из них не обеспечивает свои взгляды живой сценой. Зять типичный потерянный молодой человек, способный лишь задавать абстрактные вопросы: «А что такое родина? Где края ее?». Тесть — ностальгирующий болванчик, обожающий советское кино и рок-бардов. В диалогах герои просто перебрасывают друг другу абстракции, которые ни к чему не прикреплены и ничего не меняют. Особенно это касается Вени, который зачем-то поминает одного очень умного алкоголика, хотя на его месте мог быть вообще кто угодно, даже трезвенник. Колесников достойный антрепренёр популярного молодёжного жанра «Смотрите кого я читал».

Зато в рассказе есть ёмкая сцена дрочения под «бесплодной яблоней». Увы, фараоново орошение не приносит плодов — рассказ напрасен и пуст, в нём много лишних персонажей и непрописанной обстановки, ходульной психологии и стилистической слепоты. Но, самое главное, в нём мало места, текст должен был быть повестью, не сжатой в кулачке пружиной.

Самые плохие рассказы сборника как раз маленькие, на несколько тысяч знаков.

«Григорий» — бесперспективная перекличка донбасской войны и «Тихого Дона». В силу размера она ничего не расширяет. К тому же Колесников пишет о грозовом предчувствии, когда с неба вот уже четвёртый год хлещет ливень. «После боя, перед боем» — плохо сделанная стилизация под канон отечественного военного романа. Ещё хуже рассказу удаётся бороться с абсурдом войны. Крошечное «Житие пролетария» — это аллегорический миф о рождении, жизни и смерти рабочего класса, с финальными выстрелами танков по понятно какому дому. Судьба рабочего дана со всеми положенными олицетворениями и с одной неплохой отсылкой: «детей у пролетария было много, целый народ». Рассказ написан под Платонова, но совпадает с ним только в темах, не в языке. Он зря был подвергнут лишениям.

С языком в целом всё не очень хорошо.

Особенно это касается метафор. Они стали резче, наглее. Алексею Колесникову очень полюбился «как»:

Птицы шарахались от нее, как от ожившего пламени. Куры сгрудились вокруг петуха, а утки били крыльями по ковру сухих экскрементов и закатывали глаза, как декадентки.

Иван готовился сунуть в духовку противень с уткой, как гробик в печь крематория.

Несколько орехов вывалились из мешка‚ как гильзы из пистолета‚ и зацокали по затоптанному паркету.

Море зовет меня, как жертва психопата.

«Как» — это проклятие юных авторов, через «как» легко привязать самые экстравагантные сравнения. «Как» — это всегда напрямую, в нём содержится более точное подобие, чем в «будто» или «словно». «Как» не просто связывает образы, а вбивает их в текст, как гвоздь в доску. Это нужно делать с одного удара, по самую шляпку. Если справиться, получится такая вот красота:

Волна воздуха ударяет в натяжной потолок — тот шелестит, как березовая ветка.

Если нет, то:

Половинки ее попы переваливаются, как поршни.

Огорчает слабость фактический части: в «Гражданской» зенитки беспорядочно стреляют ракетами. Всё-таки у «зениток» есть устоявшееся значение артиллерийского орудия с большим углом возвышения. Колесникова почему-то влечёт к «зениткам», которые он использует как важную подробность войны. Из автобиографического рассказа, где упоминается Луганск: «Сначала шатались по знакомым улицам, вдоль раздолбанных зенитками домов». И сразу понятно: не шатались. Подобная небрежность отдаёт в письмо. В рассказе «Звериная сила великой любви» главный герой слышит беспилотник: «Какой сукой нужно быть, чтобы управлять этой штуковиной». Действительно, какой? Много в этом вопросе: опосредованности, бесчеловечности, геймификации того, что ни при каких обстоятельствах не должно было стать игрой. При этом машину героя подбивают большой ракетой, хотя охота на гражданские легковушки ведётся теми же беспилотниками. Казалось бы, почему не продлить? Плохое оружие поражает гражданскую цель, беспилотник окончательно зачисляется в гнус. Всё хорошо сходится. А так неплохая мысль оказывается недоношенной. Сборник вообще очень преждевременный.

Сам рассказ слаб, потому что фантастическое допущение плохо согласуется с повествованием. Вместо того, чтобы быть выстроенным по нарастающей, от бытовой склоки из-за котят до гашения кошкой солнца, текст растрачивается на посторонние события и героев, хотя должен был напирать на рост клыкасто-усатой метафоры. Задача ведь была в том, чтобы трёхсоткилограммовая кошка смотрелась в тексте так же естественно, как беспилотники. Тогда бы и в ядерный покрад солнца можно было поверить. Пока что рассказ скроен из двух разных половинок.

То же самое можно сказать про «Любовь к электричеству», «Прошлогоднее уныние» и «Я из города о.», написанные с символизмом девятиклассника. Старик Лазарев воскресает после смерти… так, Лазарев? Стойте, это же где-то было!.. Непонятно только, зачем рассказу про самосожжение старика, судьбой похожего на пенсионера Игоря Царёва, нацбольская коннотация? Сжечься старика убеждает парень, который «поднимает вверх сжатый кулак». Так-то нацболы самосжигались без посредников и смс. Если же они здесь не при чём, к чему был этот характерный жест и такое же упоминание «партии»?

Единственный хороший рассказ сборника дал ему название. «Укрытие» строится на одном приёме, но он, что называется, всё переворачивает (даже обложку). Сначала это порождает комический эффект, потом эффект страшный. Сработано на грани, хотя с репризой «Смотрите кого я читал» пора завязывать. Без неё умнее. Но текст всё равно достойный.

Заканчивает сборник дорожная история с автобиографическими элементами. «Мой первый, второй, третий и последующие обстрелы» повествует об атаках на Белгород. Так, 30 декабря 2023 при неизбирательном ударе из РСЗО погибло сразу 25 человек. Одно лишь это могло придать прозе Колесникова драматическую или обличительную тональность, но он остаётся спокоен и рассудителен, как и положено представителю культуры, которая может позволить себе что-то кроме воинственного национализма. Когда читаешь подобные «украинские» тексты, причём лучшие из них, вроде одесских дневников Марии Галиной, неизменно встречаешься с расписанными на век вперёд ролями и выводами. Никакой свежей мысли, только удобная позиция жертвы, не помышляющей о своей доле ответственности. Колесников, наоборот, рефлексивен, его лирический герой всё ещё может побыть той безнациональной интеллигенцией, которая воспитывает «в себе слепоту к нациям и флагам». Это смешно, но это реально. К сожалению, подобная установка нужна Колесникову для того, чтобы всё-таки сбрызнуть дождик моральных суждений. Рассказчик проводит не самую сложную двухходовку: заявляя о себе как о насельнике опасных мест, он припечатывает диванных стратегов:

Какое дерьмо эти их многозначительные теоретические рассуждения из безопасных мест.

А затем проводит общую ревизию войны, сразу всех от неё пострадавших:

Эти видео с разрушенными домами, покореженной техникой, окровавленными пленными, скрюченными мертвецами, самоуверенными мерзавцами, с черной иссякшей землей, которую жалко, дешевыми гробиками, командными окриками из мехов сумрака — все это в сознании не делилось на нации.

Насколько хороша «чёрная иссякшая земля», настолько плохи «меха сумрака». У Колесникова в сборнике везде так: вроде находятся интересные наблюдения (в «Обстрелах» смешно стилизовали Хлебникова), но рядом что-то пафосное, нелепое. Вот и здесь Колесников не удержался от того, чтобы провести градацию: пары «опасное» и «неопасное», «имеющий право высказываться» и «не имеющий» всегда запускают поиск края, где только и можно судить. Белгород пострадал? Да, но больше пострадал Луганск. Сильнее Луганска пострадала несчастная Горловка. Больше Горловки вынесла Попасная, а раньше той совсем уж малоизвестная Семёновка, стёртая с лица земли ещё в 2014. Уже в перечислении заметно что-то неправильное, что-то развратительное и гнусное, когда боль перекрывается ещё большей болью, но именно такую эстафету невольно запустил Колесников в своём автобиографическом тексте. Всё же верность высказывания не зависит от меры опасности: дважды два не становится точнее от того, что так сосчитали в окопах.

Но Колесников полагает иначе. Ещё довоенный «Ирокез» заканчивался прорицанием бойни в Чёрном море:

Всем нам предстояла война. Настоящая, а не та, которую я выдумал.

Похоже, что сбывшееся предсказание не отпускает прозаика, хотя писать о войне оказалось куда сложнее, чем её предвидеть. Конечно, «Укрытие» — это не о самих военных действиях, а о том, какой абсурд они породили. Увы, сборник не способен защитить от него. Скорее, он ещё больше нагружает читателя пророчествами. Тексты получились бы гораздо сильнее, если бы Колесников отказался от ремесла Кассандры. Из десяти рассказов восемь затрагивает военная тематика, и не сказать, чтобы это дало им что-то необходимое. Напротив, они кажутся столь нарочитыми, будто автор внушил себе, что должен обязательно поведать о предсказанных им событиях.

«Укрытие» остаётся картонным бункером — сборником, который не защищает ни от реальности войны, ни от ответственности за её описание. Возможно, единственное, что удалось Колесникову — нечаянно показать, насколько трудно писать о войне, когда твой главный литературный инструмент — «как» — оказывается таким же ненадёжным, как зенитка против беспилотников.