Максим Симбирёв, «Забытье»

Эпиграф из Набокова заставляет подсобраться — сборник, похоже, непростой, как бы не прошляпить момент, когда пойдёт важное, но уже к концу первого текста догадываешься, что Владимира Владимировича явно подменяет кто-то другой. Потом понимаешь, что в сборнике есть, пожалуй, только Максим Симбирёв:

И за сценой, среди собачьего и человечьего говна, они зачали сына Андрюшу. Теперь сыну уже семь лет, и он видит отца в лучшем случае раз в год.

Проза Максима Симбирёва производит впечатление стандартно пишущего, стандартно образованного, стандартно читавшего юноши, который всё ещё находится на стадии подражания образцам. Обычно такие тексты пишутся до перехода в более высокую лигу, в поздней школе и студенчестве, пишутся всегда от имён — в пародии, оммаже, продолжении. Какой-либо ценности они не представляют, зато отвечают на вопрос, может ли автор преодолеть порог.

Симбирёв, пожалуй, способен. Просто не сейчас, не в этом возрасте, хотя двадцать пять как раз та пора, когда нужно явить свой первый самостоятельный опыт.

Взглянем подробнее.

Рассказ «Фиолетовый» сначала конструирует, а затем разбирает вымышленную биографию молодого литературного гения Фёдора Фиолетового. Он «умер» в тридцать три, успев вознестись до статуса небожителя, но вскрывшиеся обстоятельства сбрасывает прозаика с пьедестала. К сожалению, портрет поколения вышел карикатурным и предсказуемым, неумным на уровне «макромодернизма» и скучным в бытовых подробностях. Стилизация некрологов кажется нейросетевой, либо шутовской: «Фёдор победил адский океан иронии». Рассказ показывает нравы литературного сообщества, его ханжество и кумовство, попутно иронизируя над понятием гениальности, но сам не предлагает ни одного интересного писательского решения:

Придумали какой-то макромодернизм. Это типа оригинальная оптика автора, как в модернизме, но прям чтобы всё дерьмо было видно. То, что кино не сможет показать ни одной камерой, типа под Набокова, но дерьмо под лупой ещё дерьмовее.

Проза Симбирёва филологична, в ней много фамилий, которые нужно прочитать к семинару. Это не позволяет писателю творить свободнее, без оглядки. Обязательно проглянет аллюзия или настырная параллель. При этом «по сути» стыковки не происходит. Рассказ «Счастливый билет» мог быть удачным, если бы историю кондукторши Ирины Топтуновой, похищающей счастье вместе с билетиками, не нагрузили Фаустом, Пастернаком и Данте. Да, хромота Пастернака хорошо роднит его с Мефистофилем, но многочисленным контекстам в тексте попросту тесно, ни один из них не успевает осуществиться. Ну и если это «рассказ о современном Фаусте», почему тогда его герой анти-Фауст, ведь он стремится не к знаниям мира, а сразу к недоступной для него Маргарите? Любовь, обольщение от Пастернака, Ирина Топтунова — всё остаётся только на уровне наметок. Зато это единственный раз за сборник, когда Симбирёв попытался в стиль:

Без тебя я не феникс. Гнутое тело с пустыней внутри. Да нет, я живой: y без x, 2+2 будет 3! Живой труп. Во мне сырость и тлен. Я годами ел суп из мяса павших гиен. И кто я в итоге? Просто… просто… идущие ноги по ГОСТу?

Остальные филологические экзерсисы похожи на анекдот. «Филфак» растянутый скетч о том, как человек, не любящий литературу, начинает к ней приобщаться. Финт в финале смотрелся бы круче, если бы Даша вдруг поняла, что вымышленный Александр Гималайский не выдумка, а вечно порицаемый ей собеседник (настолько круто пишущий, что ему просто незачем кого-то читать). «Клерк» скучная долгая притча с очевидным Пелевиным, но без единого его достоинства — клерк отказывается от ложной идентичности и пробуждается к истинной жизни. Пародийный «Граф Оман путешествует» сложен из Кафки, Камю и всего абсурдно-экзистенциального пантеона. Неинтересно.

Неинтересна и открывающая сборник повесть «Жертва». Она оставляет впечатление лекальной курсовой работы, которую безразличный экзаменатор оценивает общими положительными словами.

Возможно, дело в том, что на чистой фантазии Симбирёв пишет худовато, слишком уж подражательно. Ему пока что правда проще от книг, без них он теряется, как без опоры.

«Когда умерла Елизавета» — неудачная попытка связать повседневность с большой историей. Вопрос «А где были Вы, когда умер король Бодуэн?» и правда задаётся в маргинальном пространстве, но отвечают на него резче, масштабнее. В «Чемпионе по постмодерну» сильно сниженной выглядит контроверза: сначала упрощается состояние постмодерна, затем возможный из него выход. Такие тексты должны писаться на состоянии большого понимания, не по верхам. «Чудак» просто монолог параноидального одиночки, одержимого апокалиптическими ожиданиями. Его психологический портрет пострашнее возможной ядерной катастрофы. «Звонок» и «Крючков» зарисовки такого же невпечатляющего уровня.

А вот «Рогатый» рассказывает историю легковесного блогера, который становится владельцем старого советского телевизора. Он показывает инфернальную передачу из ада, где с рогами скачут представители шоу-бизнеса, что отрезвляет блогера. Это как будто текст с «Мракопедии», но вместо «Фазы ходячего трупа» рассказывают о демоническом содержании медиа. При случайных вводных (герою вручают телевизор прямо на улице) можно было придумать что-то и поинтереснее, и пострашнее. Кроме того, в рассказе лишняя фигура отца-алкоголика, блогер мог посмотреть передачу из ада и в одиночестве. То, что именно отец умеет настраивать старые телевизоры — такой же рояль, как и обретение техники по пути в «Магнит».

В рассказе есть забавная строчка:

Отец и по воскресеньям пьёт, так и помереть от цирроза можно.

Ну так по воскресеньям в основном и пьют. Пить по понедельникам или в среду — вот вызов печени.

Неплохих рассказа всего два.

«В день защитника» — долгий, хорошо и резко написанный рассказ о тот неожиданном дне, когда мальчики превращаются в мужчин. Фактурно, каждый по-своему, подростки пройдут важную для себя инициацию. По смыслу похоже на «Чувство воли» Ильи Подковенко, но в другой ситуации и другой атмосфере. Такой подростковый боевик со смыслом (без иронии).

«Забытье» правильно назначено главным рассказом сборника. Это вновь текст о пробуждении к жизни, но хороша в нём не сама идея, а только образ, посредством которого развеивается забытьё молодого человека — старушка в ледяной саратовской ночи, плачущий кот, некормленный Фёдор Николаевич… Мистика незаметно смешивается с реализмом. Возможно, затянута первая часть, там, где идёт подростковое существование с бесконечной долбёжкой в «Доту». Переклички с игрой не то, чтобы так необходимы, всё равно внимание сосредотачивается на заблудившейся бабушке с её инфернальной ностальгией.

Только этот текст хоть как-то оправдывает сборник. Пока что в Симбирёве прочитанное преобладает над прожитым, и это совсем не беда, но (что гораздо хуже) оно ведь довлеет и над придуманным. У Симбирёва не получается сочинять независимо, ярко, с положенной возрасту громкостью. Он следует за трафаретами, вырезанными предшественниками. Его тексты похожи на домашние задания, которые прозаик делает по распоряжению своих любимых наставников.

Этот этап давно пора оставить позади.

Оценка: 4 из 10.