Коза на абрикосовом дереве
На примере Александра Стрельникова можно говорить о той новой, быстрой, чаще всего молодой СВО-литературе, которая хочет быть представлена как художественное произведение, но является лишь беллетризацией авторского опыта.
«Встреча с Родиной» — это документальная повесть о буднях добровольца-вагнеровца, который полгода отвоевал птуристом во время Бахмуто-Соледарской операции. Книга почти не остранена от грязи, мата и крови, передавая войну насыщенно, без какой-либо дистанции, в потоке сменяющих друг друга лиц и смертей. Чуть охудоженная хроника, чуть отретушированный боевой путь — «Встреча с Родиной» не имеет порога вхождения так же, как не имеет его жизненный пост в соцсети, да и вызывает она тот же эмоциональный отклик. Прямолинейность повествования подкупает правдой, которая почему-то должна быть с кишками и матерком, что обеспечивает подобного рода литературе вал народной поддержки, наконец-то узнавшей как там, на передке. Жанр окопной документалистики востребован именно в потребительском смысле, похожие посты-повести выходят чуть ли не каждую неделю, но «Встреча с Родиной» выделяется из них тем, что её автор отправился:
…из комфортного гражданского мира на самую кровавую войну в истории современной России. Ушел на встречу с Родиной, как писал Луи-Фердинанд Селин.
Под обложкой ожидаешь увидеть блаженный селиновский цинизм, который в своей ненависти яростно оправдывает человека. Но от Селина в книге нет даже синтаксиса, только скатологические подробности, которые, впрочем, не захлёстывают мир, как в той же «Войне». Вместо очищения грязью, ею подмазывают картинку, понятную даже тем, кто нигде никогда не был:
Вывод после встречи с ними сделал простой: если видите в репортаже военкора чистых солдат, которые выполняют работу на передке, это пиздеж. Не бывает на передке чистых солдат.
Выбор Селина для аннотации и эпиграфа придал книге разлаженное звучание. Французский юрод сомневался во всех устоях, хотя герой повести, напротив, убедительно твёрд. Рассинхрон случился из-за превратного понимания классика. В чём его значение? Селин первым показал, что в мире может тотально разочароваться не только циник, философ или бунтарь, но и обыватель, мелкий пошлый человечек, статист истории, потребитель. Это было гениальное прозрение ХХ века, предвосхитившее все его массовые неврозы, хотя Селин так и остался героем интеллектуальной публики, которая упивается близким ей нигилизмом. Но если всерьёз использовать Селина как мизантропический рефрен, военный текст должен был звучать совсем иначе — без снисхождения развенчивать всех его участников, над которыми умиляется патриотическая проза, смешивать их с землёй..! провеивать на ветру! …эти сопливые, дрожащие твари в грязных портянках, что лезут в герои, как крысы в мешок с мукой!.. набить их дерьмом пушку и выстрелить по Киеву! по Кремлю! — вот так бы писал мобилизованный в 2022 году Луи-Фердинанд Селин, на что, кстати, у многих назрел злой запрос. Тот ветеран, кто первым напишет военный роман, составленный из арго, подкожного мата, высокой книжной культуры и пунктуационно охрипших команд, обречён войти в историю русской литературы.
В этом смысле «Встреча с Родиной» крайне сервильный текст, который не покушается на конвенции. Но и в утверждении чего-либо он так же банален и скуп:
Теперь я солдат. Теперь мне надо думать о единственной важной и великой цели: битве за Родину. Битве за Россию. «Подъем и упадок народов зависит от судьбы сражений», — писал дед Юнгер. Ком подкатил к горлу.
Завизировав себя авторитетами, текст переходит к изложению добытого опыта. Стоит взглянуть на первую связную сентенцию, которой встречают читателя:
Хоронить себя заранее может кем-то и считается плохой приметой, но не зря говорят, что самый лучший солдат — это тот, кому нечего терять. И правда, что тебе терять, если ты уже мертв.
Что не так? Во-первых, это распространённое суждение, сразу снижающее необходимость повтора. Во-вторых, фраза стилистически расхлябана, она не выражает известную мысль ни хлёстко, ни ново. В-третьих, фраза долгая, в ней много пустых частиц и местоимений. Вот как звучит самурайский исходник: «Не нужно быть все время настороже. Нужно считать, что ты уже мертв». Шестьдесят шесть знаков против втрое большего объёма, мысль собрана на кончике меча, быстро прокалывает сердце и потому в ней не чувствуется пафоса, лишь молниеносность движения.
К сожалению, у Стрельникова не получилось насытить сцены военного быта теми выводами, которые бы оправдывали их проживание:
Война ломает идеалистов коленом о позвоночник. Вот ты героически, в полный рост бежишь на пулемет, меткой очередью убиваешь пулеметчика, тут же ловишь в голову пулю снайпера и падаешь замертво. Через минуту пулемет вновь заводится, потому что убитого с той стороны сменил второй номер расчета. Эй, я тебя убил вообще-то, почему ты стреляешь? У войны свои законы, и хуже трусов на ней — фаталисты.
Или что-то совсем короткое:
Решил испить чашу до дна — не ищи способов наебать систему.
Это и пошло, и глуповато, но, главное, уже было выведено в более точных, расхожих формулах. Само по себе столкновение со смертью не даёт писателю преимуществ. Нужен ум, навык, сметливость. Стрельников пока ещё находится в натурфилософской позиции, которая, в принципе, свойственна всей народной прозе о СВО. Это непосредственность описания, откровенный набор ситуаций и лиц, одночерточные характеры, в общем, мир был сотворён из огня. Галерея таких портретов ценится в силу их естественности, неподкрашенности. Здесь чувствуется конспирологическая тяга к на-самом-деле, к тому, что, как всегда, скрывает официоз. Лучше всех в этом жанре выступил Даниил Туленков, хотя и Стрельникову иногда удаётся выхватить необычную деталь. Такова подшефная коза, которая «во время прилетов от страха прыгала на абрикосовое дерево». Прекрасное и жуткое наблюдение, которое можно было бы развернуть в куда как более важное свидетельство, нежели весь предыдущий страх, но Стрельников, изваляв его в библейских отсылках, не перевозит козу вслед за капустой:
Сейчас уже я, вспоминая этот эпизод, думаю, что было в этом что-то библейское. Только вместо волхвов были веселые орки с автоматами, обвинявшие бедного хозяина в скотоложестве. У нас в доме к тому моменту тоже праздновалось прибавление — окотилась кошка, которая жила с нами. В общем, природа оживала, наступала весна. Думаю иногда, как там котята наши, а коза как с козленком? Эх, хорошо в деревне жить.
Притом что на военные подробности текст относительно беден, всё-таки не штурмовские будни описываются, в повести получается провал, как у параболы: продавить основное повествование должна была или тяжесть пережитого, или тяжесть отдуманного, или тяжесть свидетельства, но Стрельников предпочитает им фривольную туристическую лёгкость, что, конечно, отлично характеризует авторскую смелость, но вместе с тем не может утвердить важность остального повествования. Безусловно, оно увлекательно, но кто-нибудь знает хоть один неувлекательный военный дневник? Даже лаконика «Я погиб под Бахмутом» Госта Юнгера читается без отрыва. Если бы автор чуть-чуть прибавил художественности, немного лиричности, капельку размышлений — текст не перестал бы быть бойким и молодым. Вот тут, например, откровенно напрашивался пейзаж:
Уже хочу спать и на смену себе зову одного из своих. Внезапно вижу выходы «Града». В полнейшей темноте они ярко озаряют горизонт и подсвечивают деревья. Летят не по нам, это война идет в районе Белогоровки — крупного укрепрайона по направлению на Северск. Стою, наблюдаю за прилетами, как невольный зритель. Выглядит эпично!
Без художественных отступлений автор был вынужден заполнять пустоты чем придётся, в том числе теми котоламповыми историями, без которых не обходится ни одна окопная проза. В частности, текст описывает убийство сразу двадцати иностранных наёмников в дерзкой ночной вылазке:
В ту ночь на газовой станции они убили около 20 интернациональных бойцов за свободу и независимость Украины.
Отдельно стоит отметить, что в книге нет апологетики Евгения Пригожина. Она и правда выглядела бы неуместно, хотя и очень симптоматично. Пригожин — это крайняя итерация вечной российской попытки оправдать предательство. Подобное тому, как оправдывали Курбского, Лжедмитрия, Ленина, Власова, теперь оправдывают Евгения Викторовича, который своим загордившимся мятежом повторил путь всякого Валленштейна. Интересно, что, если Власов является табуированный фигурой российской истории, предательство Пригожина обладает всё ещё разрешённым флёром, о котором, например, собирался написать безусловно патриотичный Александр Пелевин.
С освобождением «Бахмута» от украинских временщиков повесть подытоживает и роль столь же недолговечного «Вагнера»:
Мы уходили в спешке. Не побежденными, но и не победителями. Мы были похожи на бригаду наемных рабочих, которые спешно штукатурят и белят стены к приезду заказчика. Спешно, потому что проебали все дедлайны и объект надо сдавать вот-вот. Но мы не рабочие. Мы солдаты. И спешка обернулась для нас кровавой баней. Но мы «Вагнер». Ихтамнеты. Вот нас там и не было.
«Встреча с Родиной» хоть и не вошла в первый ряд прозы о СВО, зато добилась читательского внимания. Помимо обиходного стиля и пошлых подлёдных крючков, у этой популярности есть ещё одна составляющая. Дело в той холодящей причастности, которую рядовой читатель испытывает от честного поступка такого же рядового коллеги, обычного парня, вдруг решившего отправиться на войну. Причём на войну отправляются помимо и вне государства, сразу в буйную ватагу, похожую то ли на дружину викингов, то ли на казачий отряд, то ли на весёлый штрафбат. Это всё ещё малознакомый российской литературе модус, под которым давно, ещё с 2014 года, пишет её оппонент. На Украине вышли уже десятки красно-чёрных брошюр, где прямо с Майдана в АТО тоже отправляется патриотическая людина, но все эти встречи без исключения оказались примитивной националистической чепухой, от того оголтелой, что гомоглобалисты разрешили помахать ей свастикой. Пусть «Встреча с Родиной» и не ступила на этот порочный путь, она не отказала себе в удовольствии потрафить публику «триумфом истинно русской ярости». Это всегда будет сопровождаться жадным потребительским чавком, который при прочих равных предпочтёт литературе о войне видео с ней. Чтобы избежать адреналиновой западни, необходимо отдалять свой военный опыт в художественное пространство, для начала не к Селину, а рядом, наверх, к испуганному блеянию на абрикосовом дереве.