Корову и бабу, пихту и пчелу

В журнале «Москва» вышла свежая статья Анатолия Салуцкого «Государство и литература». Она посвящена знакомому сюжету: взятию отечественной словесности под государственный призор, что должно вернуть России утраченный литературоцентризм.

Статья обширная, пылкая, её можно обильно откомментировать, но остановиться хочется на литературоцентризме [Л]. По мысли Салуцкого — это «фундаментальная духовная ценность», без которой невозможен наш «культурный суверенитет». [Л] понимается не только как смыслообразующий сюжет русской культуры, но как «традиция святости литературного слова», заявка «о традиционных ценностях».

Начать нужно как раз с них.

Сам по себе [Л] традиционной ценностью быть не может. Это просвещенческая, то есть современная идея, тогда как её традиционный аналог — богоцентризм. Из самого [Л] понятно, что он центростремителен, ориентируется на обособленного себя, тогда как богоцентричность устремлена к бытию, к некой фундаментальной опоре. За что традиционалистская мысль многажды критиковала [Л] как секулярные шалости. Действительно, [Л] является модернистским, а значит — антитрадиционным изобретением, но на него можно посмотреть и как на усложнение пути к Богу. Так появился маршрут, перипетии которого сполна изведал сам Достоевский. В юности он откровенничал: «…поэт в порыве вдохновенья разгадывает Бога», то есть верил в литературную самодостаточность, и только с возрастом обратился к совсем иному Слову.

Из истории литературы известно, что [Л] выродился в культ самопочитания, апофеоз которого пришёлся на рубеж XIX-XX в . Никогда Россия не была настолько литературной, сверх-литературной, даже архилитературной. Леонид Андреев слыл кумиром, молодёжь наизусть зубрила «Порог» Тургенева, Мережковский всерьёз изобретал Третий Завет, демонил над людьми Брюсов... [Л] неизбежно подстёгивал политику: после 1905 г. молодые революционеры копировали поведение литературных героев, чтобы с них были сняты новые литературные мерки, дабы подражали уже им самим. Когда праздник кончился и пирующих смёл ледяной ветер, умирающий Розанов подытожил:

Собственно, никакого сомнения; что Россию убила литература. Из слагающих «разложителей» России ни одного нет нелитературного происхождения.

Трудно представить себе… И, однако, — так.

Повышенное внимание к литературе в России XIX в. исходило из серьёзных цензурных ограничений: словесность и художественная критика заменяли общественно-политические дискуссии. Через литературу можно было протащить то, что сразу опечатывалось на таможне. В остальном [Л] был свойственен всем без исключения модернизирующимся странам. По той простой причине, что литература была на острие унификации, посредником по доставке в умы образовательного и языкового стандарта. Та же Франция была куда более литературной страной, кстати, оставшись ею не только в ХХ, но и ХХI веке. Здесь стоит наметить первое важное разделение. [Л] хоть и занял в российской культуре центральное положение, но раздвоился из-за малочисленности грамотной прослойки (1/5 страны по переписи 1897 г.). Что предопределило как отчаянную погружённость в литературу «интеллигенции», так и благоговение перед словом со стороны «народа». Литература становилась посредником, на разных концах связывалась с миром «правды», «истины» и одновременно неким золотым веком, утраченным эталоном. Архаическая вера в печатное слово стала спутником российской модернизации в ХХ веке, а затем ностальгическим культом по [Л] в современном столетии.

Поэтому, когда мы говорим об [Л], необходимо понимать, что это не что-то тождественное, ясное из самого себя, а конструкт. При обращении к нему нужно спрашивать с чем он должен нас связать?

В статье Салуцкого [Л] обрисован так же идеалистично, как протагонист соцреалистического романа. Для автора [Л] является синонимом духовного суверенитета, иммунной защитой российской культуры. Естественно, никто в здравом уме от своей иммунной системы не откажется, поэтому Анатолий Самуилович объясняет утрату [Л] в политико-заговорщицких терминах:

…прорабы перестройки, выросшие при советах, знали, что именно литература создает систему исторических, нравственных, бытовых ценностей <…> Но, низложив соцреализм, коварно использовав литературу для разрушения прежнего государства, они не взяли ее с собой для созидания.

Не опровергая чьего-то личного вмешательства, стоит напомнить, что отход от [Л] был свойственен всем передовым странам ХХ-ХХI вв. Это объективное следствие технического прогресса, который нарушил смысловую монополию литературы. Кино привнесло в мир доселе невиданную визуальную мощь. «Из всех искусств для нас важнейшим является кино», — якобы заявил Ленин. Вскоре молчащий текст атаковал «звук»: в феномене рока текст явно вторичен по отношению к музыке. Интернет, который включил в себя всё вышеперечисленное, внёс мультимедийное новшество — распад устоявшихся форм. Интернет отковал текст от книги, сделал его повседневным, как бы всеобщим. Современный человек по-прежнему очень много читает, просто это другое чтение — рекламное, сообщальное, спорадическое, мемное, субтитровое. Соответственно, изменилось повествование, которое вместо большого делания предлагает включение в мелкозначимые события.

Говорить о том, что [Л] в России уничтожили хтонические силы младореформаторов — значит, не замечать историю ХХ века с его десакрализацией автора, всеобщим подрывом иерархий, с эмансипацией письма, с обесцениванием слова, с появлением новых форм и средств самовыражения… Давайте честно спросим себя: является ли сегодня литература единственным бесспорным источником художественного переживания? Ответ — разумеется, нет. У литературы есть множество альтернатив даже в рамках «текста», не говоря уже о каких-то других эстетических формах.

Конечно, в случае России [Л] был нанесён ещё и сокрушающий экономический удар. Возникшая на месте погрома жизнь не могла похвастаться изобилием и богатством. Если мы прямо сегодня, 15.02.2024, зайдём на программу телепередач французского телевидения, то без труда найдём в сетке главных каналов программу, посвящённую литературе. Например, на «France 3» была показана ежедневная телепередача «La p'tite librairie». И обсуждали там не модную пустышку, а фундаментальное произведение Ортеги-и-Гассета «Восстание масс»! И не на геттоизированном культурном канале, а на развлекательном, с мультиками и сериалами. Кстати — государственном. Представьте только, домохозяйка помешивает суп, а с экрана:

Жить — значит вечно быть осужденным на свободу, вечно решать, чем ты станешь в этом мире. И решать без устали и без передышки. Даже отдаваясь безнадежно на волю случая, мы принимаем решение — не решать.

О таком в нашей пустыне остаётся только мечтать.

Вслед за Андреем Рудалёвым Анатолий Салуцкий предлагает тот же рецепт спасения — вмешательство государства в литературу:

Пришло время государству уйти от навязанного зарубежными кураторами «невмешательства» в писательские дела, которое обернулось подражательными прозападными приоритетами, и ясно сформулировать позицию по такой фундаментальной духовной ценности, как традиционный русский литературоцентризм, без которого невозможен наш культурный суверенитет.

Проблема в том, что в таком утверждении содержится противоречие. Российский [Л] возник как независимая общественная площадка. Сам смысл российского [Л] состоял в удалении от официоза, в публичном освоении философии, права, протеста, даже религиозности, которые не могли быть свободно прожиты кроме как в пространстве воображения. Поэтому предлагать спасать [Л] с помощью государства — это как разжигать огонь поливая дрова водой. Не загорится и не согреет.

Но эту идею всё равно питает мощная ностальгия, связанная с уже описанным расслоением [Л], когда одни (народ) стали зависимым объектом, нуждающимся в просвещении, а другие (интеллигенция) стали просветителями. О советском сюжете подробно пишет сам Салуцкий: «Союз писателей стал едва ли не самой мощной организацией по управлению общественным мнением». На этом историческом отрезке [Л] выполнял не более чем идеологические задачи, что и предопределило «катастрофу» 1980-1990 гг., когда государство отказалось от использования литературы в качестве ведущего идеологического инструмента. В одночасье весь обслуживающий персонал оказался не у дел, из-за чего до сих пор мечтает вернуться к резцу.

И тут возникает главный в дискуссии о [Л] вопрос.

Какое место может занять [Л] в культурной жизни современной России?

Это точно не какое-то дополнительное государственное регулирование. [Л] и без того поддерживается государством через систему массового образования и другие социальные институты. Превращение [Л] в ещё один инструмент принуждения подрывает изначальный смысл понятия: свободную общественную площадку, где художественное происшествие трактуется политически, а политическое — художественно. Иначе это опять приведёт к созданию выхолощенной литературы, которая будет бояться открытой форточки. Хуже экономических дотаций — только дотации духа.

Возможный ответ состоит в том, что с [Л] ничего делать и не нужно. Да, он утратил то колоссальное значение, которое имел в прошлом, но ведь и российской общественно-политической жизни больше не нужно притворяться романом. Кроме того, российская культура наработала тот поражающий объём, который сам, в силу своих размеров, производит тепло. Мы поражающе сильны и разнообразны, можем безболезненно разделиться и спорить сами с собой, либо же друг друга любить. Даже сбросив позолоту, [Л] остаётся той силой, которую все принимают в расчёт хотя бы по факту нахождения в общем смысловом пространстве. В нём мы всегда распознаем отсылки, увидим подтекст, поймём что-то тайное. Радость [Л] в безотчётном самостоятельном поиске, сила — в каноне, адресате, границах. Это ведь и без того жёсткое понятие! А предлагается ещё больше ужесточить его, даже музифицировать, а там, как водится, взымать плату за вход и покрикивать: «Натоптали!».

К [Л] можно относиться как к всеобщей, но необязательной силе, тому, что ведёт, но не направляет. Для этого подходит одна необычная цитата, которая сполна выражает накопившиеся вокруг [Л] противоречия. Слова, которыми поэт Никола Клюев описал Христа. Итак, лицературоцентричность — это:

…вечная неиссякаемая удойная сила, член, рассекающий миры во влагалище, и в нашем мире прорезавшийся залупкой — вещественным солнцем, золотым семенем непрерывно оплодотворяющий корову и бабу, пихту и пчелу.