Кастрюлька боли, люди-сканеры и плацента
Новый роман Екатерины Манойло начинается как в фильмах про американскую школу, где три секунды урока, а потом звонок и все подрываются. И сразу — прекрасное, то, ради чего открываешь подобное:
После уроков голова, обычно качавшаяся на плечах, будто полная кастрюлька боли, сегодня плескалась меньше.
Это даже стоит разобрать. Предикативное ядро: голова плескалась. «После уроков» и «сегодня» обстоятельства времени, они мешают друг другу, ведь если убрать причастный оборот, получится: «После уроков голова сегодня плескалась меньше». Лучше переставить, но даже в таком виде голова всё ещё не может качаться на плечах (только на шее). К тому же голова не может плескаться. Что-то может плескаться в голове: мысли, настроение, то есть какое-то содержимое, которое голова может неожиданно расплескать, как бокал. Ну, или кастрюлька боли. Образ допустимый, чем-то напоминающий летовскую поэтику, его «кукиш любви» и «гаубицу благонравия», но без сопутствующего экспрессивного ряда, из-за чего «кастрюлька боли» кажется смешной и нелепой.
Екатерина Манойло пытается работать с важными вопросами «вины и ответственности, заслуженного наказания и семейных тайн», но трагичное у неё выглядит смешным, серьёзное — надуманным, сюжетное — случайным, логичное — абсурдным. В этом нет пользы и тем более замысла, а только банальная потеря управления, когда текст уже не может вписаться в простейшие сюжетные повороты.
У романа отличная завязка. Старшая сестра Нюкта объявляет младшей Луизе, что наконец-то убила отца-тирана. По пути в женское убежище Луиза сообщает об убийстве своему дяде, который тут же сталкивается с вполне живым зятем. Находясь в долговой кабале, шурин убивает мужчину, полагая, что вина всё равно ляжет на девушек. То есть роман начинается как переплетение взаимной лжи, обещающей динамичные переходы между завравшимися сторонами. Но Манойло технически не может с ними справиться. В кульминационные моменты она спотыкается, либо же наоборот торопится. Это видно уже в диалоге об убийстве, но ещё нагляднее при его непосредственном исполнении:
Кыса сделал шаг в сторону от зеркала. Кажется, спальня сестры ожила и разъехалась в пространстве, и этот проклятый бывший муж сестры, причина всех Кысиных бед, вдруг оказался как на ладони. Кыса сфокусировался на Фединой спине, обтянутой тонкой водолазкой.
Подстрекатель Моррисон поет из кухни, что наступил конец всем планам. Ну уж нет, пора начинать строить планы заново. Нож в правой руке потяжелел. Кыса крепче сжал пластиковую оранжевую рукоятку. Изи как раз про него говорила. Именно этот ножик Нюкта якобы воткнула под лопатку отцу. Черт, почему она этого не сделала?
— Квартиру обнесли, пока девки где-то шлялись… — под нос бубнил Федя и рылся в бумагах. — Или они же и сперли… Нюкта-то видела, как я пачки в сейф убирал. Вот ведьма, стоило на день раньше вернуться…
Кыса не слушал, среди торчавших из сейфа бумаг заметил знакомый файл. Это его расписка. Купчая на него. Вот он, шанс! Моррисон заорал из кухни: «Kill! Kill! Kill!» Блестящее лезвие с полосой протухшего жирка, сгибаясь и вибрируя, двумя толчками проникло под острую лопатку.
Вот теперь конец.
Написано урывочно, без передачи крутящего момента, даже вспомогательный Моррисон выглядит как напрасная попытка хоть как-то ускориться. В дорожной истории Манойло сразу же сжигает сцепление: за весь роман писательнице ни разу не удалось выжать что-то сюжетное и с облегчением тронуться в путь. Вместо этого Манойло дирижирует случайностями. В третьей главе убегающие из Москвы девушки останавливаются у незнакомой придорожной гостиницы, где с ходу встречают уехавшую в Париж мать, которую не видели многие годы:
Нюкта притормозила у жилого дома, на первом этаже которого, если верить розовому неону, располагалась гостиница «Красавица и чудовище». Под козырьком в профиль, кого-то высматривая, стояла грушевидная, сильно беременная женщина и гладила живот. Нюкта вышла из машины и закуталась в пальто, как в одеяло. Когда она взбежала на крыльцо ночлежки, груша развернулась, сощурилась и внезапно отшатнулась в тень.
— Мест нет, — сказала она хриплым испуганным голосом. — Ни комнаты, ни койки.
Нюкта кивнула. Вероятно, перед ней была администраторша этой убогой гостиницы и смотрела она из полумрака почему-то на пальто. Наверное, обладательница винтажной одежды показалась ей неплатежеспособной.
Это «наверное» сразу же выдаёт замысел Манойло, и когда в пятой главе писательница всё ещё пытается разыгрывать интригу, подсовывая читателю подсказки («— Мам, пгррривет!»), тайна давно разгадана. Ещё одна «случайность» заставляет рожать в пустой квартире, чтобы соседская собака могла вцепиться в выпавшую плаценту. Те же случайности убивают хозяйку убежища, в которое едут девушки:
— Мара мертва. Ее сбил Подрез, — одутловатая шмыгнула носом и положила кудлатую голову на хрупкое плечо Луизиной сестры, — завтра похороны.
Чтобы завязать сюжет, Манойло вынуждает Луизу известить дядю об убийстве отца. Вопрос: зачем? С дядей сёстры почти не общались, близким человеком он им не был, какой-то пользы принести не мог — сёстры уже направлялись в убежище. Похвастаться? Но раз так, почему Луиза не выложила видео, как сделала бы всякая психически нестабильная, обуреваемая жаждой славы девятиклассница? Мало того, что сюжет Манойло недостоверен, он ещё заставлен приставными шаткими лестницами, по которым без конца взбираются тяжеловесные рояли и опускаются лёгонькие случайности. Всё очень мнимо и перемотано той дешёвой клейкой лентой, у которой вечно не найти краешек.
Можно провести небольшое расследование. За дело берётся капитан Душнило.
Парень Луизы, Вадим, находит в квартире труп её отца. Он ещё тёплый, но тут же описываются «негнущиеся ноги» и «торчащая рука», хотя окоченение должно было наступить позже, даже если принять во внимание высокую температуру и большую кровопотерю. Далее «зигующий труп», который был словно «памятником Ленину», не могут запихнуть в багажник из-за того, что у тела не гнётся рука. Почему же её не согнули? Ещё в ХХ веке профессор А.П. Курдюмов приводил следующие данные: для того, чтобы согнуть ногу трупа в коленном суставе даже в фазе полного мышечного окоченения (24 часа), необходимо приложить усилие в 100 кг. На становом динамометре обычный мужчина в среднем показывает силу в 130-150 кг, но боксёр Вадим, на чьих бицепсах постоянно делается акцент, не может победить даже руку покойника: «Попытался как-то согнуть, не вышло». По ряду признаков убили жертву в первой половине дня, но следователь почему-то наметил «период с пятнадцати до двадцати двух» часов, а выносить труп стали, когда «жёлтые фонари еле разбавляли йодистую темноту двора». Так как преступники, опасаясь встретить соседей, изображали обычных фланёров, это не была глубокая ночь, но и не ранний вечер. В середине сентября темнота в Москве наступает в полвосьмого, следовательно, между убийством (15-00) и выносом тела (вряд ли позднее 22-00) не могло пройти больше положенных 12-24 часов для резко выраженного мышечного окоченения. Срок пусть даже в 7-9 часов — это только срок «тугоподвижности суставов трупа», то есть все экзерсисы с зигующими Лениными нужны только для эффектного закрепления трупа на крыше машины. Как всё можно было бы примирить? Пробить жертве голову, повредив продолговатый мозг, что могло привести к мгновенному каталептическому окоченению.
Писатель — это одновременно учёный, историк, химик, метеоролог, криминалист, археолог, физик и врач, который перед написанием жанрового произведения отчитывает нужную литературу так же, как священник — церковный чин. Екатерина Манойло не только не ознакомилась с учебниками по судмедэкспертизе, но и презрела логику со здравомыслием.
Вадим с лёгкостью принимает решение избавиться от трупа, хотя в жизни не участвовал ни в каком криминале. Ему с таким же спокойствием помогает шестнадцатилетней Голум, который без видимых проблем подхоранивает труп в чужую могилу. Прежде труп везут на крыше автомобиля через вечернюю Москву («Надо же, каким-то чудом они доехали, не привлекая ненужного внимания», — оправдывается роман). Кстати, раз дело происходит в Москве, зачем сёстрам вообще было ехать за тридевять земель? В Москве много шелтеров. Чтобы отец не нашёл? Так ведь отследить беглянок через машину проще, чем если бы они ушли на своих двоих. Кофта покойника успевает стать «подгнивающей» за сутки нахождения в земле. Сначала из сейфа убитого похищают сорок тысяч долларов, потом говорится о пятидесяти. При встрече мать не узнает свою старшую дочь, которая по сюжету похожа на неё как два актуальных романа, но при этом сразу же узнаёт своё старое пальто. Уже к десятому сентября повсюду разбросаны «кучи гнилых листьев» и стоят «голые изломанные деревья», похожие на «скелетики чертей», хотя листопады в Москве начинаются в конце сентября, какие уж тут голые ноябрьские ветви. То есть роман оплошал даже в вынесенном в название образе!
Мир у Манойло получился нелепо американизированным, таким дорожным кино с закусочными у дороги, сбитым оленем, консервативными богатыми родителями из пригорода и выражениями типа: «Давай быстрее тащи свою задницу сюда!». Смешная «кастрюлька боли» и то выглядит калькой с действительно впечатляющей «the pannikin of pain». Американское приключение зачем-то происходит среди мусорных тёмных панелек:
«Лексус» обогнул промзону и выехал в центр, где возникло подобие парка со ржавым колесом обозрения. Справа показался блестевший грязно-белый и мутно-красный магазин «Пятерочка», слева торчал на постаменте бюст Пушкина, так же обгаженный птицами, как и Достоевский перед школой.
Наркоман убивает невинных шестилеток, собака жрёт плаценту, новорождённого называют «личинкой», отец насилует дочь, дочь воображает, как её имеет отец, алкашка сходит с ума, старухе отрезают ноги, даже ношенные трусы и те украдены — все элементы законны, но находятся в искусственном, подогнанном под них контексте, подобно «куче гнилых листьев» ранним сентябрём.
Но перед глазами тут же возникала юная Нюкта с острыми лопатками, кожей, нетронутой временем, странным лунным отблеском в глазах. Копия матери, какой она была лет пятнадцать назад. Вот кто хорошо бы смотрелся с Дениской. Стоит Нюкте появиться в Аниной жизни, как женское ее счастье тут же закончится. От этих мыслей Аня чахла, а ночами ей снилось, как Нюкта скачет на подушке, выкрикивая: «Дениска! Дениска! Дениска!»
Зато в романе имеется мощный пласт отсылок.
Одного из героев зовут Голум. Это отсылка к «Властелину колец», ведь Голум чахнет над кладбищенскими прелестями. Старшую сестру Анюту зовут Нюктой — это отсылка к античности, ведь Анюта закутана в чёрный. Кошка по кличке Мадонна пожирает своего первенца — это библейская отсылка, ведь на сей раз спасения нет, Богоматерь убивает дитя. Консьержа отеля зовут Федерико — это кинематографическая отсылка, ведь парень любит кино. Отца-тирана зовут Фёдор Михайлович — это отсылка к Достоевскому, ведь классик является олицетворением патриархального порядка русской литературы и мужского господства вообще. По счастью, Манойло умело расправляется с деспотией: бюст Достоевского обгаживается голубиным помётом. Вокруг Достоевского вообще творится что-то неладное — текст инвертирует его, но не до конца. Всё-таки Фёдора Михайловича убивает мужчина и не топором, а ножом, хотя топор случайно проявляется по ходу роман. Он «вонзается» в поясницу как предвестник родов. Топором добивают раненого оленя. На Николсона с топором смотрит консьерж-киноман. И… что? Какой в этом смысл? Топор не становится сквозным образом, он не орудие убийства, не кувыркнулся через него Достоевский… Топор в роман приплыл из села Кукуево, и при знакомстве с «Ветер уносит мёртвые листья» с читателем может произойти ровно то, что предрекала мудрая частушка.
Метафорика Манойло не соответствует названию произведения. В одном месте Манойло может славно заметить, что глаза от сочувствия «становились главными на лице», а в другом, что «будильник поводил стрелками, будто таракан усами из щели». Как и остальные кружевные женщины, Манойло обильно выдаёт напыщенную эксцентрику, но, если глаза кошки «яркие, как тархун в граненом стакане» смотрятся ново и точно, «пресс, как лоток со слойками из советской булошной» всё-таки заставляет задуматься о диете. Ступни как «корки старого сыра», лицо похожее на «полуснятый шерстяной носок» — метафорику Манойло не отличить от метафорики Кожевиной, Богдановой, Шалашовой… Эксцентричные, старающиеся набросать побольше громких слов, они неизбежно схватывают интересный образ, но не могут приладить его к общей художественной работе. Когда про метафорику Манойло всерьёз заявляют, что её «сравнения в компаративных тропах соотносятся с реалиями текста, с названием романа» это вызывает недоумение. Если с «реалиями текста» можно согласиться, то с «названием романа» из десяти произвольно выделенных семантических классов соотносятся только два: увядшие цветы (частично) и смерть (полностью). Ключевых образов — ветра и листьев — в романе нет. Листья лишены значения отжившего ссора, того иссохнувшего былого, которое безжалостно сметает ветер. В тексте нет ни оглушительного листопада, ни судьбы одинокого листика. Ни-че-го.
Вне ярких сравнений язык Манойло тускл и нерешителен. Лексическое разнообразие невелико: орудие убийства трижды описывается как «хищное». Там же, где требуется настоящее писательское мастерство — в обстоятельствах, переходах, полутонах — Манойло устраивает кибер-погром посредством слова «сканировать»:
…быстро огляделся по сторонам, сканируя обстановку дома.
Словно невооруженным глазом можно было отсканировать, не треснуло ли ребро…
Говоря так, Мальвина сканировала Вадика от макушки до ботинок.
Голум припирал тяжелую дверь подъезда и вертел головой, сканируя двор.
…соседка просканировала пролет, не выходит ли кто, и стала говорить чуть тише
Он медленно отсканировал ее широкие тапки на липучках
Нюкта изучала строки, как до этого сканировала номера машин на трассе.
Пес еще раз просканировал чужачку голубым глазом
Женщины просканировали друг друга.
От романа остаётся ощущение спрессованности, так как в малом физическом объёме Манойло попыталась уместить разнородную историю с фабулой протяжённостью буквально в несколько дней. Екатерина Манойло будто бы хотела написать замкнутый актуальный роман, но незаметно перешла к истории больших расстояний и эпических обобщений. Персонажи и сюжеты так плотно набились в текст, что в нём не осталось места для ночлега, а в дверь всё ломятся новые постояльцы. В романе отсутствует ось, вокруг которой вращалось бы действо — из пятнадцати глав о путешествии сестёр забывается с четвёртой по восьмую. Художественные средства неспособны заполнить пробел из-за отсутствия центрального образа. Идей тоже нет: под каким таким «совершенно другим углом» поднимается в романе «проблема отцов и детей»? Судя по финалу, круг насилия опять замкнулся, и Манойло не приложила к этому особых сил. Из-за малой романной дистанции персонажи сами сбились в кровнородственную кучу с неизбежным в таком случае «зуб за зуб».
Многие отмечали, что новый роман Екатерины Манойло заметно проигрывает её дебюту. Это не так. В «Отце» уже содержались будущие ошибки «Листьев»: композиционный разброд, отсутствие динамики в развитии персонажей, сильная метафорика без рутинной писательской проработки. Не говоря уже об эксплуатации: опять исчезнувшая безразличная мать, тот же отец, изнасилования… По сравнению с «Отцом» новый роман просел только в связующих образах, которые унесло из «Листьев» вместе с этнической темой. Она придавала рельефному письму красочности, и без неё язык сразу потерял обоснованность, сочность.
«Ветер» не прочитывается ни как детективная, ни как социально-критическая история. Это даже дорожным хоррором не назвать, так как по пути героиням встречается только один важный персонаж. Да и предназначение хоррора — ужасать, а роман вызывает чувство отвращения и брезгливости, липкого коммунального запоя. Впрочем, есть во всём этом кое-что действительно пугающее:
