Как стать писателем?

Попробуем дать сумму простых и не очень простых советов.

Чтение.

В романе «Сорока на виселице» люди испугались сверхсветовых путешествий, так как при гиперпрыжках мозг начал непредсказуемо усложняться, но похожую перестройку с нами уже давно учиняет чтение, очень неожиданное для эволюции изобретение человека. Чтение прокладывает в префронтальной ассоциативной коре ветвистые цепи и ансамбли нейронов. Мобилизация этого участка мозга связана с тем, что обычно называют «творческим мышлением». Мозг грамотных отличается от мозга неграмотных даже анатомически: у грамотных людей толще задняя часть мозолистого тела, что способствует лучшему запоминанию и объёму памяти.

В общем, Платон в «Федре» был не прав. Надо было слушать того бога с птичьей головой.

Чтение одно из двух занятий в жизни, где процесс важнее результата, в нём вполне работает позитивистское накопление. Чем больше читать — тем лучше, хотя и существует опасность перечитать, когда ум тупится, а сердце уже не способно воспламениться. Но это редкая болезнь книжных маньяков, патология потребителей, творец от неё, как правило, избавлен.

Скорость чтения бывает разная. У каждого она своя. Неплохой темп, который можно поддерживать годами — это прочитывать одну книгу в три дня.

Под книгой подразумевается нечто значительное и законченное, не сто страниц с ржавой скрепочкой. Причём чтение должно быть медленным, погружённым, не нырками на десять-пятнадцать минут. Прокачивает именно путешествие на глубину, когда ум постепенно сминает давление и ты учишься с ним бороться. Важно не то, что читаешь, а как: существуют исследования, которые доказывают разную активность мозга при разных режимах чтения. Медленное чтение учит условному «анализу», что и является сутью любого искусства: умение различать и сопоставлять цвет, образ, знак, ритм. Быстрое расслабленное скольжение, наоборот, без особого результата воздействует на центры «удовольствия».

Это забавно, но для писательского навыка важнее вдумчиво прочитать роман Дарьи Донцовой, нежели бегло пробежать Фёдора Достоевского. То есть научиться сопоставлять можно на любом материале, хотя сам уровень знаний придётся подтягивать классикой.

Что именно читать?

Читать нужно всё, что имеет достаточную протяжённость, то есть способно обеспечить погружение на глубину. Это может быть справочник садовода, учебник по радиоэлектронике, словарь Немецкий-Эсперанто, фэнтези, античная литература, книга о кузнечном деле. Творчество растёт из сора, из всего собранного и переработанного, неожиданную находку может дать самая тривиальная или даже постыдная вещь. Достоевский читал судебные отчёты в «Голосе», а Набоков просматривал желтушную криминальную хронику: случай Салли Хорнер упоминается в «Лолите».

Гораздо важнее вопрос — чего читать не следует?

Не нужно читать новостные потоки, сообщества, подписки, афиши, комментарии, блоги, трактовки — это всё цифровой кордицепс, который делает из человека членистоногое. В ежесекундном глобальном обновлении нет ни протяжённости, ни глубины, лишь одно расстояние, которое невозможно преодолеть. Оно пропускает сквозь человека ленту для ловли мух, с которой вытягивает всё самое важное. Рассеивание внимания, проблемы с памятью, перегрузка нервной системы — идиотское слово «думскроллинг» давно пора заменить на «прокрутень», в котором мозг, заманавшись прокручивать ленту, превращается в белёсого трутня.

Важно отказаться от конвейерного потребления текстов, которое определяет человека в бесплатного помощника алгоритмов. Нужные данные можно узнавать по случаю — в акте, а не бездумном процессе.

Письмо.

Необходимо как можно больше писать, но писать не в смысле вымучивания художественного текста, а просто как навык — записывать воспоминания, набирать текст вместо голосового, вести дневник, чиркать в блокноте. Для начала нужно научиться выражаться текстом в связности самого письма. При таком подходе трудно относиться к написанному слишком серьёзно, так как оно не предъявляет завышенных ожиданий. Не возникает и страха чистого листа, ведь из подобного текста не складывается послание с адресатом, он используется для урока.

При переходе к художественному ремеслу очень важно написать свой первый роман. Естественно, он будет чудовищен, но задача первого романа лишь в том, чтобы быть доведённым до конца. Это не так просто, как кажется. Ранние тексты слишком часто остаются недописанными и разваленными заброшками. Пусть будет глуп посыл, а герои не толще удочки, главное, хоть как-то окончить текст. Не нужно стараться в первом своём опыте всё сделать хорошо. Нужно просто сделать. Суметь дотянуть до точки.

Даже в плохом романе всегда будет что-нибудь хорошее, пускай строчка или единственный образ, тогда как в плохом рассказе почти всегда нет ничего стоящего. Роман с лёгкостью поглотит ошибки, в рассказе же они всегда на виду. Роман в самых общих чертах научит композиции, структуре и темпу — научит в том смысле, что, когда всё будет запорото, это можно будет легко понять. В рассказе трудно исправить ошибку без исправления всего текста, но в романе можно выправить отдельный кусок или просто вымарать часть. Рассказ вообще гораздо сложнее, это жанр профессионалов, для него нужен навык.

Откуда его взять?

Навык — это сугубо техническая вещь, его можно задрочить, то есть абсолютизировать простым повторением. Способы могут быть разными: выполнение тематических упражнений, прохождение курсов, копировка стилей, но всё всегда сводится к одному — безостановочному написанию текстов. Идеальна в этом плане сопутствующая работа с ноткой дисциплины: учителя, журналиста, участкового, учёного. Работа, где нужно писать тексты в определённых рамках, учит быть ёмким, достаточным, необходимым. Это контринтуитивно, но свободный творческий полёт на первых порах обычно приводит к тем же последствиям, что и свободный полёт с обрыва. Письмо иерархично, не даётся с кровью, его одолевают и только после изматывающих дисциплин используют как расковывающий, ломающий пределы инструмент. Письмо — это особый порядок, его постигают в ограниченных пространствах. Эрнст Юнгер, на себе познавший весь ХХ век, отмечал: «Цензура воспитывает утонченность стиля, как дуэль — утончённость нравов».

Опыт и наблюдательность.

При всех упрощениях писательский талант можно свести к заострённой наблюдательности. Она позволяет писателю замечать неочевидные для остальных связи, характерные детали, контрасты, скрытые аналогии, черты. А с этими составными элементами уже работает навык, будь то умение рассказывать историю или прописывать психологически достоверный портрет. Наблюдательность добывает вещество, навык преобразует его в прозу. Чем острее наблюдательность, тем меньше писателю приходится сочинять — мир уже наполнен сюжетами.

Футуризм в том виде как мы его знаем, родился из-за того, что Маринетти, объезжая велосипедистов, угодил на «Bugatti» в грязную канаву и познал просветление в сточных водах. Наблюдение за тем, как механики чинят машину, превратило обыденную сцену в манифест нового искусства.

Писатель может развить наблюдательность, проявляя непосредственный интерес к жизни. Для этого не нужны курсы. В эссе «Искусство видеть мир» Паустовский призывал писателей учиться поэзии, живописи, музыке, тренировать свой внутренний взор. Наиболее сильно наблюдательность проявляется через эпитет и метафору. «В Карамазовых есть круглый след от мокрой рюмки на садовом столе», — заметил герой Набокова, подразумевая, что из всего Достоевского можно взять только одну эту строчку. И ведь нашёл действительно говорящую улику!

Писатель и есть кто-то вроде сыщика смыслов и слов. Ему нужно тренировать нюх.

Будучи застигнуты ливнем, обратите внимание, как капли бьют по асфальту. На что это похоже? Как только дождь набежал — на футбольных болельщиков, которые решили пустить волну. Или на маленькие смешные привидения, которые пытаются тебя напугать и сами лопаются от испуга. Уже тысячи лет дождь обрушивается на камень, и это до сих пор можно выразить через что-то новое. А на что похож лежащий на обочине тополиный пух? На пепел после тихого пожара, на день после праздника. Можно отгадывать вещи экстравагантно, можно лирично, не обязательно даже точно, главное перебирать слова как связку только что найденных ключей. Делайте вид, что перед вами замочная скважина, и она обязательно появится.

По другую сторону от наблюдения стоит опыт.

Его важность для писателя сложный вопрос.

Известны писатели, которые вообще не имели жизненного опыта, но очень рано создавали что-то невероятное — например, граф Лотреамон. Тот же Рэй Брэдбери вместо всех событий просто ходил в библиотеку. Фёдор Достоевский написал «Бедных людей» в 22 года, ещё до своих злоключений, на совершенно неизъяснимом таланте. С другой стороны, отсутствие опыта может поставить писателя в ситуацию Александра Рыбина, герой которого в революционном рассказе «Старухи-шахидки» носит в заднем кармане джинсов рецепт коктейля Молотова. Вероятно, творить нужно так, чтобы читатель верил в несомненный опыт автора или вообще не ставил вопрос о его наличии.

То есть опыт даёт нюансировку, которая позволяет считать художественное пространство реальным.

При этом нужно отличать наличие опыта от наличия специфического опыта. Натурализм в конце XIX всё ещё не был требованием: перед написанием «Жерминаля» Золя было достаточно облазить угольные шахты. Даже модернизм, то есть искусство субъективного восприятия, тоже рассматривал передачу уникального авторского сознания в качестве метода. Лишь постмодернизм в условиях отсутствия единой истины сделал специфический опыт точкой сборки для ещё одного толкования. Обладание отличием было равносильно обладанию знания, правом на собственное высказывание.

Нужно ли писателю владеть специфическим опытом? Пока он понимается как эпистемологическая площадка, с которой только и может быть озвучена некая истина, то, пожалуй, нет.

Сам по себе жизненный опыт лишь извлекает из повседневности значения, которые могут быть использованы в литературе. Но извлечь их можно по-разному, в том числе и через наблюдение. Тем не менее, стоит помнить о его ограниченности. Смог бы писательский ум на чистом воображении придумать, что захваченных в Будённовске детей от безнадёжности будут кормить разведённой глюкозой и без знания пропорций это ещё сильнее ухудшит их самочувствие? Теоретически возможно, практически стоит сформулировать так: при наблюдении вещество прозы извлекается из жизни разрозненно и без гарантий, в опыте оно содержится в концентрированном виде.

Каждый писатель сам отмеряет нужные для себя пропорции.

Авторитет и среда.

В начале писательского пути очень важно найти направляющий авторитет. Его задача не в том, чтобы показывать автору правильный путь, а в том, чтобы предостерегать от ложных. Это сильно экономит время. Предоставленный сам себе автор рано или поздно найдёт нужную тропу, но что толку обнаружить её, когда ноги уже не ходят?

Наставника можно найти в Литературном институте, среди редакторов толстых журналов, глав провинциальных литобъединений, среди величия мёртвых, даже родной дед или школьная учительница могут исполнить роль первого в жизни мудреца. Не нужно стесняться: быть наставником — это вызов и для авторитета, не так-то просто соответствовать столь древнему архетипу.

Вовремя обретённый наставник сбережёт годы творческого пути. Вы раньше выбредете к рубежам и с куда большей вероятностью преодолеете их.

Также очень важно сообщество.

Литература современного типа возникла в Европе как среда, которая очень долго выцарапывала свои права из королевского и корпоративного права. Даже право на собственность по отношению к своему произведению пришлось откреплять от права на его физическую копию! Писатели стали первым интеллектуальным братством Нового времени, которое осознало свой непосредственный интерес.

Вопреки мифу, быть настоящим писателем-одиночкой невозможно — это всегда роль, предполагающая наличие сообщества. Множество великих писателей не просто вышло из среды единомышленников, а обратило её в рупор, усиливающий их собственный голос — так поступил с сюрреализмом Андре Бретон. Среда проверяет знания, среда конкурирует, среда подначивает, закаляет, в ней свершаются дуэли и драмы, это та инфраструктура, которая выводит автора в свет. Среда часто рождается из университетской близости (например, битники), что, вероятно, и есть настоящая польза образования для писателя.

А ещё среда служит барометром, по которому можно замерять положение собственных текстов. Этим пользовался Эдуард Лимонов, который выбирал для соревнования самых маститых и значимых современников, которых всегда (хотя бы для самого себя) обыгрывал.

Впрочем, писатель может и всю жизнь просидеть в углу. Главное, находиться там не из страха кому-нибудь проиграть.

Дисциплина.

Для писателя очень важна творческая дисциплина. Порядок оттачивает класс.

Существует множество регулирующих практик: писать по пятьсот слов или читать по сто страниц в день, выделять себе фиксированный писательский час или один день в неделю для творчества. Возможно, это кому-то помогает, но можно предложить другую, более гибкую дисциплину.

С чего начинается день современного человека? Как правило, с просмотра обновлений. Это задаёт прерывистый ритм остального дня: постоянная сверка с потоком данных затрудняет медленное чтение или написание своего текста. Не обязательно каждый день заниматься творчеством. Главное, освободить свою повседневность от ломанного пунктирного ритма, который не позволяет сосредотачиваться.

С чего можно начать свой день? Это может быть утренняя молитва или утренняя пробежка, гимнастика, закаливание, какой-нибудь созерцающий ритуал. Любое действие, которое вводит в иное состояние. Как писал об этом Ницше:

Ранним утром, в начале дня, во всей свежести, на утренней заре своих сил читать книгу — это называю я порочным!

Где дисциплина, там и гигиена. В первую очередь информационная. Вряд ли есть смысл потреблять знание как фаст-фуд, в напрасной попытке расширения кругозора. Выйдет так же легко, как и войдёт. Насколько известно, существование аудиалов и визуалов — миф, люди в нормативном состоянии одинаково воспринимают мир. Поэтому проблема тех же аудиокниг лишь в негативном позитивизме, в удобстве получения информации, в том, что «читать» можно фоном, за каким-то делом, просто ради бесконечного знания, без «глубокого» погружения в текст. Как развлечение или даже «чтение» всё вполне работает, но в этом комфортном занятии нет сладости собственной распаковки текста, вы просто ящик, в который ссыпают горох. Не тем надо греметь.

Удобством опасны нейронки. Ещё очень примитивные, они уже способны подбирать точный эпитет и прорабатывать сюжетные арки, а значит, лишают писателя борения, в котором он растёт над собой.

Вообще дисциплина во второй половине ХХ века подверглась колоссальной атаке слева. Понятно какие авторы связали её с репрессивным модерновым порядком, который через алгоритмические практики управлял людьми. Отчасти эта установка перекочевала в учебники по литературному мастерству, которые, критикуя авторитарный порядок, утверждают современное общество самоконтроля. Например, на курсах советуют носить с собой телефон, чтобы в любой момент записать посетившую вас мысль. Дело не в том, что даже выключенный смартфон в поле зрения снижает когнитивные способности, а в привязке автора к вещам, которые формируют иллюзию творческой свободы. Прощание с устаревшими нормами может обернуться встречей с более изощрёнными средствами контроля. Не оправдывает ли совет «пиши где угодно когда угодно» невозможность сосредоточиться больше чем на десять минут? Не является ли креативность формой плантационного, по существу, рабства? Пропаганда спонтанности на поверку может оказаться продвижением инфантильной модели творчества, выгодной кордицепсу: писатель превращается в пока ещё биологический контент-генератор, зависимый от моментального результата.

Дисциплина помогает этого избежать. Дисциплина — это не насилие, а договор с самим с собой.

Заключите его на выгодных для себя условиях.

Удачи!