Анна Бабина, «Знаки безразличия»

Роман Анны Бабиной начинается с июня 2000 года, в котором «”Шинник” собрался навалять “Уралану”», и лень сразу же уговаривает — не проверяй, не трать электричество и калории, разумеется автор установил, кто тогда играл в Высшем дивизионе. Все же вылизывают введение. Рецензент уже хотел читать далее, но вдруг увидел, что с пустого профиля ему отсердечил призрак Александра Кузьменкова.

Это был знак, противиться которому невозможно. В два клика было установлено, что никакой «Шинник» ни с каким «Ураланом» в 2000 году не играл. Они томились по разным дивизионам и не встречались в Кубке страны. Неужто дело в слоге? Столкновение «Спартака» и «Динамо» впечатлило бы только фанатов, но в состязании «Шинника» и совсем уж неведомого «Уралана» есть дерзновенная искра, какая-то важная придурковатость, которая, как говорят, свойственна российскому ногомячу. А потом дочитываешь до правильного ответа:

«…В сегодняшнем футбольном матче в противоборствующих командах играют два брата — Алексей и Евгений Смертины, уроженцы города Барнаула…»

Да ведь Бабина просто подгоняет под нужный ей результат малосвязанные друг с другом события. Точно так же было в «Аранхуэсском концерте» 2022 года. В новом романе нужно было заассоциировать приближение трагедии через футбол: трагедия — смерть, смерть — Смертины, далее развилка: Смертины — Барнаул, Смертины — «Шинник» и «Уралан». Это в чём-то даже выдающийся логический ряд, столь бредовые цепочки мог бы выстраивать маньяк. Да, роман заранее оговаривается, что «все герои и события вымышлены, а совпадения с реальностью — случайны», но вопрос как раз в том, почему так легко мнётся действительность? Это ведь существенно упрощает задачу: таким образом Бабина может обойти все сложности исторического спряжения, выборочно согласовывая реальность с потребностями своего текста. Вот почему в «Знаках безразличия» нет той изящности, которая присуща хорошо продуманной и сведённой прозе.

То есть ошибки не было, было то избирательное отношение к сущему, из-за которого прогибается основной текст.

Это важно, потому что Бабина описывает случай «Барнаульского маньяка», орудовавшего на рубеже тысячелетий вокруг АлтГПУ. Но вместо барнаульских реалий писательница возвела полностью вымышленный Староуральск с аналоговым СтарГУ. Регион уже встречался в романе «Презумпция вины», то есть Бабина строит свою Йокнапатофу, которая, всё же, здорово подвисает где-то там в Подуралье. Если у Фолкнера его личный удел был обусловлен культурой Юга, происхождением, особым течением художественного времени, то у Бабиной это просто свободная территория, где без нареканий можно свести историю «Барнаульского маньяка» с вымыслом.

Можно так делать? Конечно. Интересно ли это? Не так, как могло бы.

«Знаки безразличия» сразу же дают экспозиционный диалог, где проясняют обстоятельства детективного триллера: маньяк похищает женщин прямо в огромном здании СтарГУ. На протяжении двух десятилетий, переключаясь между разными голосами и ситуациями, роман как по учебнику проходит все инстанции жанровой прозы. Поначалу текст сильно рябит, буквально шесть-семь тысяч знаков и новый фокал, но потом к частой смене каналов привыкаешь, тем более показывают на них одно и то же — ничем не примечательный, нормотипичный триллер. Мораль его проста: безразличие убивает, а «Система» умеет обтёсывать даже хороших людей. Бабина возвела пирамиду официального равнодушия, показав её иерархию на примерах силового, учебного, властного заведений и предоставила решающий голос винтикам-одиночкам, тем, кто всё-таки «поливал папоротник».

Прямо скажем, это не та идея, ради которой стоит читать роман.

Понимая это, Бабина пытается разнообразить текст.

Во-первых, она показывает юридическую изнанку происходящего. По её словам, «описывая Систему, я допустила некоторые вольности», но и в таком виде юридическая кухня выглядит весьма вкусно. Притягательно и зловеще дан Бастрыкин. Бюрократия, сращивание ветвей власти, подвижники права и беззаконие — всё очень реалистично, без чёрной краски, с пониманием дела. Вообще лучшие страницы романа совсем не о маньяке, а о том, как устроена Система.

Во-вторых, Бабина попыталась добавить этнографии. Её вымышленное Подуралье прописано как внутренний русский Восток:

Ребров рассматривал карту, читал вслух непривычные, странные названия: Солежва, Бурханово, Скудельницы, Унгур. От них веяло хтонью и язычеством, потемневшими деревянными идолами на выжженных неизвестным катаклизмом полянах.

Это большая проблема современной русской прозы, где провинция часто увязывается с хтонью, причём хтонь всегда — это секты, язычество, тёмные мужики, какая-нибудь мразь из болота. Здесь тот же логический ряд, что и с футболом: хтонь — земля, земля — глубина, глубина — провинция, провинция — что-то нахмуренное, чужое, непонятное, в ней живут по коромысловым поконам. Тот писатель, кто первым догадается переселить хтонь из Унгура в Москву и не в коммуналку, а в сверкающий опенспейс, познает успех и славу. В случае Бабиной всё опять как в «Настоящем детективе», только вместо жаркой Луизианы мистифицированы одни лишь топонимы. Скудельницы вполне оправдывают своё название, но сам топос молчит, с тем же колоритом ловля маньяка могла разворачиваться на русском Севере, на Алтае или в кубанских краях.

Это то, о чём говорилось в начале — Староуральск откреплён от реальности, он просто удобное пространство для вымысла.

В то же время роман создаёт два локуса. Это СтарГУ, который получился у Бабиной эдаким санаторием Сатаны. Университет не выступает социальной метафорой, а только социально обозначенным пространством, формирующим взгляды героев. Камерности при этом не достигается: помимо университета, действие происходит в квартирах, в поезде и самолёте, в «Башне смерти», в Староуральске, в области. Рассредоточенность не позволяет придать детективу напряжённости ограниченного пространства. По сути, СтарГУ так толком и не описывается, оставаясь нагромождением корпусов и переходов меж ними. От всего универа дана только кафедра уголовного процесса и криминалистики, в которой толчками двигается сюжет.

Второй локус — это городок Мялино, скорее даже родительский дом главной героини. Вот там всё сделано здорово. Получилась как бы такая сохранка, зона вне игры, где можно отдохнуть от кошмара СтарГУ.

Но на примере Мялино видно, что Бабина просела по стилю:

Ольга Сергеевна Заславская была из городка Мялино — и всюду носила его с собой. Мялино волочилось за ней, как консервная банка на верёвочке, и бряцало всегда некстати.

Во-первых, носить и волочить — это разные действия. Во-вторых, если ты что-то носишь с собой в смысле прошлого — это вряд ли консервная банка, которую обычно «цепляют» или «привязывают», причём кто-то враждебно к тебе настроенный. В-третьих, Мялину нечем бряцать, это не какой-нибудь Днепродзержинск, всё в слове мягкое, не банка — квашня.

Язык романа вновь нормотипичен. В нём то брёвна выпячиваются из стены, «как переломанные рёбра», то кто-нибудь рассыпает вокруг себя «искры злости». Со временем Бабина расписывается, но первая треть романа сделана пресно и предсказуемо. Только потом появляется что-то интересное, вроде «тёплых солнечных заплаток». Стилизации не впечатляют и, наверное, правильно, что Бабина решила не создавать для староуральских окрестностей ярко выраженного говора, ограничившись отдельными словами типа «аппендюк».

Как минимум дважды очень неожиданно появляются отсылки к «Королю и шуту»:

— Прекрати истерику, Максим. Если ты его поймаешь, тебя народ на руках понесёт к губеру на приём.

— Не понесёт. — Печатников старел на глазах, как хозяйка старинных часов.

А в кульминационной сцене, когда нужно палить по главному злодею, в абзац отбито:

Жаль, нет ружья.

Ну, это комично.

Как детектив история читается неровно: первая её половина скучна, экспозиционно затянута. Потом текст разгоняется: самая его интересная часть та, что перед развязкой, время схождения разных сюжетных линий, но когда всё смыкается, когда явлен убийца и его мотивация — это вызывает разочарование. Дело в том, что почти все крючки Бабиной слишком уж цепляют взгляд, а кто убийца (сцена пьянки на кафедре) ясно, когда до финала почти ещё треть. А вот мотивация маньяка напротив очень хорошо скрыта, и когда по-киношному, в долгом властном монологе начинают вещать почему же он творил злодеяния, это свидетельствует полную психологическую недостоверность. Бабина старается так резко сорвать все маски, что вместе с ними срывает лица. К тому же пафос про «наш мир, в котором дышать нечем от похоти и лжи» превращает развязку романа в подростковую поллюцию, которую извергает карикатурный злодей-ницшеанец.

Опять же, здесь важно то, с чего начался отзыв: Бабина нашла удобную позицию, в которой можно вольно обращаться с реальностью, чем по итогу и нарушила её детективную составляющую.

«Знаки безразличия» оставляют ощущение сконструированного произведения. Дело не в уходе в жанр — обычной ситуации для молодых, выпустивших пару книг — а в юридической безупречности, которая обернулась творческой стерильностью. Законы жанра не нарушаются, стиль даже не пробует достичь вершин, а герои терпеливо ждут в положенном им сценарном кутке. Всё слишком безопасно, слишком правильно. Роман о губительности равнодушия сам не вызывает к себе никаких чувств. При этом текст добротно сделан, история в нём доведена до финала, герои успели перемениться, а мораль оказалась прочитана. Это нормальный текст, особенно для тематических издательств, но та ли это работа, которую должна открывать, по сути, единственная премия для молодых писателей?

Ответ однозначный — нет.

Оценка: 6 из 10.