Алина Митрофанова, «Когда я была женщиной»

Если довериться восьми рассказам и повести сборника, быть женщиной — это оставаться одинокой, преданной, подлежащей, через тернии продирающейся к любви, в общем, быть человеком в страдательном залоге.

Наверное, поэтому тексты Алины Митрофановой напоминают пар: покрывшись печалью с туманами, они утаивают авторский голос, превращая всё написанное в испарившуюся воду из чужих чашек и рек. Сборник до краёв наполнен заимным, но не слитым, а впитанным, будто Митрофанова долго находилась в центре литературного круговорота, пропуская его массы через себя. В таком случае сборник мог бы даже стать своеобразной экосистемой, сочетанием всех тем и приёмов, из которых создаётся современная женская проза, но Алина Митрофанова без следа растворилась в нём, так и не став законом.

Открывает подборку рассказ «Дожжик будет». С первых строк он напоминает Варвару Заборцеву:

— Дожжик будет…

Бабушка стоит на крыльце нашего деревенского дома.

Покачивается на ветру щавель огородный, дрожит багровой бахромой. Компот из щавеля из этого варят. Кисленький. Я такой люблю. Всё люблю, что с кислинкой, с грустинкой.

— В дом пойдём, что ли…

Дому лет тридцать, мой ровесник, а в нём уже появился запах старины. Как пахнет старина? Я всё хочу найти точные слова и не нахожу.

Но если у Заборцевой бабушки и дома чередуются как диафильм, показывая скупой быт севера, у Митрофановой это ни к чему не обязывающая стилизация. Далее рассказ сворачивает к женскому, колдовству, лесу, и эта шаманская троица уже очень похожа на Настасью Реньжину. Речь не о том, что Митрофанова кого-то читала и потому кому-то подражает, а о том, что как писатель она созрела под влиянием среды, без того я, которое следует положить на бумагу.

Из-за чего «Дожжик будет» кажется текстом, плоть которого спала с костей. В нём не хватает родового контекста. В рассказе говорится о передаче из поколения в поколение Слова, способного навсегда привязать любимого. Но цепочка получается с пропущенным звеном: прабабушка-бабушка-внучка. Конечно, дар-проклятие передаётся через шаг, но ведь он не соблюдён в самой первой итерации. Мать в рассказе не представлена (одно упоминание), хотя с ней можно было бы выковать интересные символические цепочки. Например, она могла бы быть городской женщиной, не любящей приезжать в деревню, тогда как героиню напротив тянет к ведьмовским корешкам. Мать при этом счастлива с мужем, ей не нужно никакого Слова. Она интуитивно разорвала цикл, который вот-вот продолжит дочь. Отсюда можно было бы шагнуть в социологию: прабабушка (чистая магия) → бабушка (полу-магия) → мать (никакой магии) → дочь (возврат к магии). Как будто согласуется с современной динамикой, где молодёжь заново изобретает традиции. Тогда бы и открытый финал (героиня решает пока что не произносить Слово) превратился бы ещё и в выбор между городским рационализмом и деревенской мистикой.

Без обвеса рассказ остаётся историей о том, как два поколения женщин старались подчинить себе любовь и потому претерпели от неё, а теперь перед выбором поставлена самая крайняя в роду. Героиня приберегает Слово на будущее. Что даже о прерывании цикла не говорит — мало ли кто ещё девушку продинамит.

Но рассказ потенциально хороший. Его нужно лишь уплотнить.

А вот «Обезлайкивание» буквально олицетворение мема «это обман чтобы набрать классы». Четыре разных голоса на один манер сокрушаются при виде свадебной фотографии, не подозревая, что это инсценировка ради лайков. Свадьба постановочная, но эмоции, от злобы до зависти, настоящие. Рассказ напоминает анекдот, к тому же плохо стилизованный. Вот так передают гневную речь мужчины, бывшая которого «выходит» замуж:

А ведь ещё год назад жила здесь у него, в глаза смотрела. Вся такая верная, нежная, преданная, аж противно. Затравленная у него стала. Жалкая. Ну — сука, понятно. Правильно он тогда по пьяни на балконе ту бабу отымел. Как бишь её звали? Не помнит.

«Рассмеялся, махнул рукой» мог быть лучшим рассказом сборника, если бы окончился без вопросов о важном и тем более ответов на них. Рассказ умело описывает тоску маленького городка, откуда молодёжь уезжает за своими мечтами, неизменно теряя их среди родных улочек и дворов. Текст хорош невыясненными обстоятельствами, той провинциальной печалью, которую знают лишь те, кому довелось покинуть свой край. Но концовка прямолинейно развеивает этот флёр. Впрочем, всё поправимо: достаточно сохранить в финале атмосферу начала.

Далее идут совсем непримечательные вещи.

«Станция Свирь» рассказ о том, как мы спасаемся от скуки, сочиняя истории о незнакомцах. Текст об одиночестве в толпе с добрым ироничным выводом. «За большим столом» — на юбилее в деревне собираются самые разные люди, чтобы нам стало понятно, что жизнь — это не количество прожитых лет, а запечатлённые мгновения. Конечно же, вневременные. «Когда я была женщиной» — у рассказа хорошее начало и необычный взгляд. Когда деревянная женская статуя, взыскующая любви, умоляет скульптора «Раздели мне ноги» — это прям пробирает. Но в остальном статуя лишь путешествует по разным владельцам, будучи олицетворением тяжёлой женской судьбы. Просто цикличная сентиментальная история. Крошечный «Нотррр-Дам» вообще зарисовка на одном образе.

В сборнике две больших вещи: рассказ «Васведы» и повесть «Молчание Паулины».

«Васведы» посредственная фантастика с путешествием во времени, где прошлое влияет на будущее, а реальность начинает прогибаться под вымыслом. А вот «Молчание Паулины» штука более важная.

Можно разобрать лишь её одну, чтобы понять, почему проза Алины Митрофановой — пар.

Повесть начинается с очень классного замечания:

— В детстве я почему-то думала, что Париж у нас в люстре расположен.

Но далее опять вылазит среда. Мать оставляет маленькую Паулину у бабушки, чтобы навсегда исчезнуть — точно такой же сюжет в этом сезоне у Ангелины Малюгиной. Причём и мотив тот же: брошенная Паулина не умеет дружить так же, как и героиня Малюгиной.

В остальном это повесть о поиске себя. С прихотью названная Паулина проходит через жизнь, нигде толком не задерживаясь и ничего не касаясь. Её имя — символ чуждости, непохожести на других. Она примеряет на себя разные роли: подружки Светы, поклонницы Никиты и Грэга, болельщицы Киры, ученицы Андрея Евгеньевича, феминистки под влиянием Нины, верующей под влиянием Елены, натурщицы для Натальи Владимировны, любовницы её бывшего мужа… Ни одна маска не становится её настоящим Я, а все любови заканчиваются одинаково. К финалу с Паулиной на связь выходят инопланетяне. Будучи метафорой отчуждённости, девушка помогла прояснить гостям из космоса психологию человечества.

Это история о том, как трудно быть услышанным в мире, если ты отличаешься от него. Молчание в таком случае не только становится способом сохранить свою самость, но и что-то сказать.

Может быть банальный смысл интересно подан?

Отчасти да. В повести присутствуют хорошие философские вставки, особенно про апостола Павла. Они смотрятся тихо, уместно. Митрофанова вообще пишет очень скромно, даже очищенно, и кажется, что за такой простотой последует важный вывод или оглушительное молчание, такой финал, где текст будет сиять, как очищенное яичко. Но лёгкость Митрофановой ничего не несёт с собой и ни во что не разворачивается.

Просто вода, пар.

Он не освежает, от него на намокает одежда, это пар не от раскалённых камней и не от вздетой земли, а совсем уж необязательная водичка, которая циркулирует в молодой русской литературе. Это всё как в теплице с овощами. И лучше бы поскорей выйти на холод.

Рассказы Митрофановой сразу на всех похожи, но не в каком-то списанном усердии, а в зажатости собственного мировоззрения, в невозможности что-то с силой заявить от себя. Даже если бы это заявление было смешно или неудачно, оно всё равно бы выглядело лучше, чем такая вот нейтральная проза.

Оценка: 5 из 10.