Новая классификация политических режимов

Новая классификация политических режимов, image #1

Третье и надеюсь финальное издание.

Вступление

На всякий случай я сделаю вид, что вовсе не пишу уже третью вариацию одного и того же текста. Оправданием может служить, главным образом, то, что предыдущая версия безнадёжно и категорически устарела — главным образом, в последних разделах. Не говоря о мелочах вроде стиля и логической последовательности. Конечно, я не пытаюсь сделать вид, что это академическая статья (потому что это публицистика), но всё же здесь я изложу в максимально структурированном виде сумму размышлений, уточнений и дополнений по теме, которые накопились за уже два, если не больше, года разработки этой темы.

Напомню вкратце, с чего всё началось. В какой-то момент я понял, насколько сильно меня заебал квадрат Нолана и в целом право-левый срач. Причем сам срач давно уже ведется не столько между тем, какие меры лучше проводить, а о том, кто выписан из правых в левые и наоборот. Кроме того, мне пришло в голову сравнить логику соотношения рисков и ответственности в бюрократической и рыночной среде, за ними подтянулись феодалы, и вот так из всего этого родился новый квадрат, претендующий на то, чтобы под новым углом рассмотреть вопрос классификации политических режимов. Смысл классификации, впрочем, всегда шире, чем просто сама классификация, поскольку всякое упорядочивание происходит на основе некоего конституирующего признака. В данном случае я предлагаю именно что некое новое основание, а именно — определенные институциональные структуры, которые формируют не только сам режим, но также и социальные, и культурные, и даже, в немалой степени, экономические отношения в обществе. На эти структуры, как на некий «скелет» общественного тела, нанизывается уже «мясо» социальных и экономических отношений, а поверх них — культура.

Разумеется, здесь сразу можно возразить в классическом марксистском духе — первичен-де способ производства. Меньше всего мне бы хотелось здесь вести спор о курице и яйце, однако, полагаю, полностью уйти от него не удастся. Не разворачивая мысль слишком подробно, скажу так: нельзя говорить об односторонней детерминации, влияние, очевидно, взаимное. В какой-то мере, конечно, объективные материальные условия задают спектр возможностей и подталкивают в определенном направлении. С другой стороны, структура политических институтов активно вмешивается в экономику и преобразует её по своему образу. Нельзя однозначно говорить и о влиянии на культуру. Как мы увидим, проследить довольно строгую и четкую картину влияния политического режима на культуру легко — причем не столько прямое руководство, сколько именно формирование мировоззрения, самих понятий о социально возможном и невозможном. Понятия эти воспринимаются большинством населения как неизменная, объективная данность. С другой стороны, именно в культурной среде зарождается сомнение в неизменности и объективности всякого строя. Можно сколько угодно говорить о том, что это было бы невозможно без материальной составляющей, но это и так, и не так. Да, материальная составляющая причинности в целом ограничивает спектр возможного, но сама по себе она ещё ничего не создаёт. Никакая объективная сила не толкает никакое общество по строго заданному пути — оно может вилять туда-сюда, топтаться на одном месте или вообще исчезать под внешним влиянием. Человеческий дух, будучи, конечно, продуктом и материального, и социального, и политического, тем не менее имеет уникальную возможность обратного воздействия. Таким образом, остановимся пока на формулировке, что с одной стороны экономика влияет на режим, а режим — на человека, но и все обратные утверждения верны.

Основные понятия

Сначала разберемся с основными инструментами нашей небольшой аналитической модели. Как несложно догадаться из схемы, это классическая декартова система из двух переменных с двумя значениями у каждой. Шкалы эти: иерархия — эгалитаризм и индивидуализм — коллективизм.

На первый взгляд может показаться, что здесь все интуитивно достаточно понятно, однако эти термины все же требуют пояснения.

Что понимать под иерархией? Иерархия внутри общества может существовать в самых разных конкретных институтах — школы до армии или министерства. И при этом наличие всех этих иерархий никак не делает общество иерархическим — напротив, в любых сколь угодно «демократических» странах нашего времени подобных институций более чем достаточно. Так что же должно тогда считаться иерархией в нужном, политическом смысле? Цветовая дифференциация штанов? Конечно, на ум приходят сословия и сословные общества. Это близко, однако также не вполне идеально описывает суть. Сословное деление может быть четко прописано в законе, а может опираться больше на обычаи, однако важный признак заключается именно в том, что политический режим эксплицитно постулирует неравенство прав и обязанностей между элитами и управляемым классом. В ряде случаев это вызывает определенные конфликты, но об этом в соответствующих разделах. Наличие привилегий характерно именно для иерархических режимов. Права и обязанности сословий различны, и к управлению допущено, что логично, правящее сословие. Если смотреть не с точки зрения конкретных норм (где всегда присутствуют нюансы и исключения, порой размывающие итоговую картину до полной неопределенности), а на общий смысл, то самовосприятие иерархических режимов таково, что они постулируют неравенство или между людьми в их правах, или между государством и обществом, а как следствие этого деления — необходимость управления одних другими. Можно сформулировать иначе — в иерархических обществах большая часть людей исключена из политики как таковой, не имеет доступа к публичной сфере в качестве действующего субъекта. Иными словами, множество политически значимых акторов нетождественно множеству членов общества. В этом заключается политическое измерение иерархии.

Теперь об индивидуализме и коллективизме. Здесь интуитивная понятность может сыграть даже более злую шутку, поэтому требуется весьма детальное пояснение. Если понимать эти термины на уровне использования в повседневной речи, неизбежна путаница и противоречия. Индивидуализм «в вакууме» невозможен. Люди всегда или почти всегда входят в те или иные группы, и общества с индивидуалистическими режимами отнюдь не исключают образования социальных групп. Так, считается, что традиционное, феодальное общество является коллективистским, поскольку жизнь крестьян почти полностью определялась общиной. Современные «либеральные демократии» также полны самых разнообразных общественных объединений. Проговорить это особенно важно именно для того, чтобы понять разницу. Говоря о политическом, режимном коллективизме, мы говорим, не больше и не меньше, о том, мыслится ли то или иное общество как нечто, образующее единый политический субъект, несводимый к сумме его составных частей, т.е. индивидов. И речь идёт не про само по себе государство, поскольку оно-то присутствует в любом случае. Речь именно о политическом субъекте, действующем фактически, о социальном и политическом, а не только правовом факте его наличия. Если это пока кажется сложным для понимания, можно спокойно идти дальше — при разборе самих режимов будет дано более подробное пояснение.

Ключевой механизм — это эксплицитный, правовой инструмент, посредством которого происходит получение и распределение власти внутри режима. Именно тем, какой механизм доминирует в обществе, определяется и сам режим (хотя и тут есть некоторый нюанс в одном из случаев).

Ну а теперь рассмотрим сами режимы, их структуру, основные признаки, сильные и слабые стороны, влияние на общество и культуру, а также общими штрихами обрисуем исторический контекст и опишем функциональный и дисфункциональный варианты существования.

Аристократия

Аристократия определяется как индивидуалистический иерархический режим. Базово, можно сформулировать принцип ее устройства так: аристократическим является режим, в котором публичная сфера функционирует по правилам частной. Прежде всего это означает, что политическая принадлежность для члена аристократического общества — это сугубо индивидуальный вопрос. Из иерархичности же следует тот очевидный вывод, что только определенный тип или класс людей имеет политические права и, строго говоря, в принципе существует как часть режима. Это так называемое «благородное сословие», взятое в противовес простолюдинам. Неравенство правовое и имущественное, проявляющееся в виде закрепленной собственности и привилегий, является, в рамках институционального подхода, следствием наличия политической иерархии.

Ключевой механизм, определяющий общество как аристократическое — договор. Именно посредством договоров выстраивается и перераспределяется система политической власти в аристократическом обществе. Как мы помним из учебников истории, аристократы получают свои наделы и привилегии по наследству (наследование — это вид договора), а между собой заключают вассальные договоры. Важно понимать: договоры заключаются именно между индивидами, а не с некими политическими сущностями. Проще говоря, барон заключает договор не с государством, а конкретно с королем или герцогом. Аналогично и крестьянская община — не англичане и не французы, а подданные конкретного феодала. Переход внутри вассалитета связан только условиями конкретного договора и никак не ограничен каким-либо публичным институтом. Понятие государства в аристократическом режиме тождественно самому государю. Его права и собственность переходят наследникам в соответствии с договором, а вассальные контракты заключаются заново. Я отдельно заостряю внимание на этом моменте именно потому, что нашей социальной фантазии, работающей в пассивном режиме, обычно недостаточно, чтобы представить себе общество, в котором нет государства в привычном смысле — как чего-то постоянного, не зависящего от конкретных лиц. Аристократии в этом смысле фактически являются теми самыми «контрактными юрисдикциями», о которых мечтают либертарианцы. В этом плане носитель политической субъектности — то есть аристократ — действительно имеет ровно те права и обязанности, которые сам на себя принял по контракту. Другое дело, что либертарианцы пытаются выстроить модель, где все люди относятся к благородному сословию, то есть участвуют в заключении этого контракта. В прежние времена это было явной утопией. Во многом в силу натурального хозяйства 99% людей приходилось работать в поте лица, чтобы 1% аристократии мог себе позволить иметь «контрактные юрисдикции». Но, быть может, в условиях современных технологий это станет доступным каждому? Проблема здесь в том, что иерархическое деление в таком обществе появляется не случайно, а в результате силового перераспределения ресурсов. Аристократами становятся доминирующие группировки, способные подчинить себе ресурсы — так что не имеет значения, насколько эти ресурсы скудны или же изобильны. Важно то, что обеспечение равных прав требует принципиально иного подхода, о чём в соответствующем разделе. Аристократия же, если представить её в лабораторно чистом виде (чего на деле не бывало), начинает с отправной точки, где каждый имеет столько прав, сколько может себе позволить и насколько договорится с другими акторами. Постепенно, в ходе противостояния и борьбы за имеющиеся ресурсы, число этих самых акторов неуклонно сужается, пока не достигает некоего равновесного порога. На деле же люди изначально стартуют с разных позиций и поэтому равновесие устанавливается куда быстрее.

В социальном плане аристократия предельно индивидуалистична в том смысле, что правящий класс никоим образом не волнует, чем живет класс управляемый. От податного сословия требуются подати — в остальном же в его жизнь аристократу лезть совершенно незачем. Между классами заключается неформальный договор — крестьяне работают и отдают долю произведённого в обмен на вооружённую защиту и арбитраж. Правовая система, помимо развитого и нюансного контрактного права, предполагает большую роль правового обычая и традиции. Именно поэтому аристократическое общество вполне можно назвать традиционным, а ссылка на традицию, обычай является валидным аргументом там, где нет чётко прописанного контракта или есть сомнения в его трактовке. В культурном отношении присутствует различная этика — собственно политического класса и класса, исключенного из политической жизни. Этика низов — жизнь в соответствии с традициями. Этика верхов, напротив, делает упор на личной ответственности, кодексе чести, подвиге, моральном выборе. Рыцарские кодексы и романы — произведение и отображение идеалов аристократического общества. Разумеется, здесь мы не говорим о том, насколько реальные аристократы соответствовали этим идеалам и о том, распространялись ли они на простолюдинов. Единственное, что культурно склеивало верхи и низы и одновременно очерчивало некие границы этого весьма размытого мира — это религия. Её роль, помимо формального объединения людей и интеллектуальной работы, это роль, конечно, создания и поддержания таких представлений о норме, которые описывают существующий режим в виде нормального и желательного, объясняют и обосновывают его справедливость и необходимость. Мы не говорим о том, насколько это является собственно религиозным содержанием, а насколько привнесено туда под влиянием внешних, социальных и материальных обстоятельств.

Уровень насилия в аристократических обществах обыкновенно высок, хотя не совсем так, как это обычно представляется. Собственно, внутри общин люди поддерживают порядок в соответствии со своими обычаями, конфликты между знатью вовлекают, как правило, малочисленные группировки, хотя нередки случаи, когда конкурентам жгут поля и деревни и убивают крестьян, чтобы подорвать экономическую базу — об этом забывать нельзя. Жестокие казни и пытки, присущие эпохе, когда большая часть режимов была аристократической — это скорее признак слабости, а не силы государства. Индивидуальный актор в принципе не заинтересован в сложной инфраструктуре, в том числе в инфраструктуре полицейской, поэтому ни полиции, ни сыска, ни пенитенциарной системы просто не было. Ровно поэтому преступников убивали или калечили, если их удавалось поймать.

Что касается такой важной стороны всякого общества, как армия, то она в аристократических режимах представляет из себя такую же индивидуально-сословную структуру. Феодалы воюют за сеньоров по условиям договора, рядовые солдаты нанимаются за деньги или в расчёте на часть добычи. Костяк армии составляет, собственно, знать — это небольшие, профессиональные армии, соединяющие в себе фактически все публичные функции. Простолюдины же, напротив, отделены от участия в армии, хотя могут формировать ополчения, но в боевые действия вовлекаются редко — а если вовлекаются, то скорее пассивно.

Итак, каковы сильные и слабые стороны этого вида режимов?

Основное преимущество аристократий — это децентрализация и устойчивость, а также высокий уровень индивидуальной свободы. Разумеется, это касается собственно политического класса. Для низов основным плюсом будет скорее свобода от вмешательства государства в общественную и личную жизнь, а минусом — отсутствие какой-либо обратной связи, возможности повлиять на власть имущих, если они в одностороннем порядке, скажем, повысят налоги и барщину на невыносимый уровень — тогда не остаётся другого выхода, кроме крестьянского бунта. Как нетрудно заметить, слабые стороны — это прямое продолжение сильных. Аристократические общества децентрализованы, довольно-таки свободны и очень стабильны, и те же их черты оборачиваются местным произволом и усобицами, стагнацией и невозможностью построения сложных социальных и экономических структур. Нельзя не упомянуть, что аристократическая модель общества позволяет создавать действительно новые направления мысли, фундаментальную, теоретическую науку. Средневековые университеты, пожалуй, лучше всех воспользовались свободой индивидуального поиска, заложив не просто какую-то школу мысли, но как таковые принципы научной дискуссии, принципов критического мышления, доказательства, рационализма и так далее. Конечно, даже в таком обществе существуют идеологические границы, за которые нельзя заступать — они охраняются представителями знати, поскольку служат основой их положения. Однако, соблюдя довольно-таки свободные рамки принадлежности к доминирующей конфессии, можно посвящать себя интеллектуальному поиску практически без ограничений (опять же, мы говорим о благородном сословии).

Конечно, и в области мысли такая свобода мнений, ассоциаций и насилия не может не порождать столкновений в виде ересей и гонений на них — но это слишком большая тема, чтобы пытаться её как-то раскрыть в рамках одной статьи. Аристократическое общество, как мы знаем, мало способно к изобретению инноваций и выполнению сложных инфраструктурных задач. Оно, тем не менее, довольно экспансивно, поскольку всякий индивид заинтересован в расширении своих владений. В условиях достаточно свободного культурного обмена это приводит к развитию скорее идей, чем технологий. Тем не менее, помимо практической невозможности координации политических индивидов в одно целое, инерционность общества также сильно его тормозит. Большая часть населения вписана в неподвижные рамки традиционной общины и не имеют практической мотивации ни к инновациям, ни к деловой активности. Это социальное тело малоподвижно и стремится к воспроизводству неизменности, однако и оно подвержено изменению. Функциональная аристократия — та, в которой власть рассредоточена в достаточной степени, чтобы не стекаться в одни руки, но не настолько сильно, чтобы слишком мелкие феодалы вели слишком много войн, уничтожая попутно ресурсную базу. Именно такое, равновесное общество, способно поддерживать определенный уровень личных свобод, необходимых для генерации новых идей и принципов, а также поддерживать экономику в стабильном состоянии. Но равновесие это динамично и нестабильно, оно то и дело нарушается. Дисфункциональная аристократия — периоды раздробленности с высокой интенсивностью мелких, местечковых войнушек, сменяющиеся периодами тирании, где остается один победитель, разрушающий саму основу общества, твердость и надежность договоров между индивидами. Тиран в аристократическом обществе нарушает правила приличия, ведет нечестную игру, пирует и грабит соседей и крестьян, постоянно повышает налоги, и таким образом подрывает и собственную экономическую базу, и, что порой хуже, веру в институты. Рано или поздно, он становится жертвой покушения или проигрывает войну коалиции возмущенных и обиженных им бывших сторонников и соседей, не желающих терпеть рядом пример нарушителя.

Стабильное аристократическое общество, в котором повышается и усложняется экономическая активность, со временем, хотя и вопреки колоссальному сопротивлению знати, проходит процесс централизации и превращается в режим второго типа, который мы сейчас и рассмотрим.

Бюрократия

Бюрократия определяется как коллективистский иерархический режим. На ум здесь, безусловно, приходят ассоциации по типу муравейников, и нельзя сказать, что они вовсе неуместны. Бюрократическим мы можем считать режим, который, во-первых, соединяет общность людей в политическое целое, и во-вторых, осуществляет руководство сверху вниз. И всё же такое определение для современных государств может прозвучать слишком сбивающим с толку (misleading). Дело в том, что любое государство на сегодняшний день формально является политическим субъектом и имеет в своем составе, собственно, бюрократический аппарат. Чтобы четко отделить бюрократию именно как режим, то есть, грубо говоря, совокупность методов управления и архитектуру власти, нужно для начала взять некую историческую перспективу.

Появление бюрократии как режима в случае Европы мы можем сопоставить с историческим процессом централизации и перехода к абсолютизму и рождением таких идей, как идея суверенитета. Помимо очевидного — того факта, что центральная власть постепенно расширяет штат управленцев и занимается разделением труда в области управления, мы можем проследить процесс рождения коллективного политического субъекта — государства. Как я писал выше, государство в аристократии означало лишь область прав конкретного политического индивида (т.е. аристократа). Его права умирали вместе с ним, а его наследники фактически порождали новые. Бюрократический режим фактически совершает революцию, меняя местами понятия государя и государства. Теперь первичен не правитель, а то, чем он управляет (realm). Он правитель именно в силу того, что занимает высшее место в иерархии, но с его смертью ничего сущностно не поменяется. Сама держава останется, просто сменится лицо. Это знаменует переход от личностного подхода к институциональному, процедурному, пусть и не в полной степени. Коллективный политический субъект, превосходящий в логическом первенстве личность правителя, нуждается в своем собственном имени. Абсолютизм в этом отношении является сложной переходной формой. С одной стороны, монархи вроде Луи XIV могли утверждать, что они и являются государством, но сам факт существования стабильного управленческого аппарата, который по факту просто подчиняется каждому следующему правителю, пришедшему к власти согласно процедуре, диктует новое восприятие. Государство выходит на первый план. Со временем, процесс формирования идеи национальных государств как коллективных политических субъектов завершает концепцию восприятия бюрократическими режимами себя самих. Государство становится субъектом, обладающим воображаемым телом, состоящим из клеток-индивидов, имеющим прошлое. Так, раздробленность средних веков, для тех времен абсолютно нормальное явление (индивидуализм) начинает задним числом восприниматься как время упадка и катастрофы. Тело нации было раздроблено, разорвано на куски, но теперь оно стремится освободиться и собраться воедино. На этом государства, конечно, не останавливаются, продолжая приращивать свое тело колониями и сопредельными землями, но это уже другая история. Характерно, что государства, в отношении которых убедительной выглядит ирригационная гипотеза, вроде Китая, оформились в качестве бюрократии намного раньше. Я почти уверен, что они прошли период аристократии довольно быстро, а вот бюрократическая модель закрепилась надолго. Это было связано со вполне материальной причиной: бюрократия появляется там, где есть необходимость координировать сложные процессы, в которых участвует множество людей. Например, орошение. В Китае, хоть формально и существовала знать, куда большую роль играли чиновники. Император, хоть формально и считался воплощением государства, тем не менее действовал по «небесному мандату», который по сути представлял собой именно идею коллективного политического субъекта, который никуда не исчезает, даже если конкретная династия уничтожена.

Иерархичность в бюрократиях проявляется в том, что присутствует, как и в аристократии, класс правящий и класс управляемый, хотя теперь в правящий класс, чиновничество, входит уже больше людей, чем при аристократии, и входной барьер, хоть и безусловно остается, но в целом ослаблен сравнительно с аристократией. Тем не менее, общество все еще строго поделено на управляющих и управляемых, и большинство всё ещё является пассивным объектом волеизъявления власти. Оно, с одной стороны, деполитизировано — то есть не выбирает и не решает, с другой — вовлечено как объект. Это проявляется на идеологическом уровне через идеи органицизма, то есть сравнения политического субъекта с организмом человека. Разумеется, это лишь метафора, но это метафора, устанавливающая определенные правила поведения. Бюрократия — это нервная система, а её высший слой — головной мозг. Остальным достается роль рук, ног и туловища, то есть, фактически, роль пассивных исполнителей воли. Однако, простолюдины, или же «население», как обычно говорят в бюрократиях, больше не являются отдельным миром, который соприкасается с элитами только когда его нужно облегчить от продуктов труда или решить какой-то затянувшийся спор. Они теперь — часть общего тела, и мозг должен неустанно думать о народном благе. Отсюда присущий бюрократическим режимам патернализм и непременные семейные метафоры. Люди, не входящие в число управленцев, рассматриваются как пожизненные дети, неспособные даже осознать собственные интересы и благо. «Взрослые», то есть те, кто обладают властью, должны делать это за них.

Конечно, бюрократические государства имеют ряд преимуществ. Во-первых, само подчинение вышестоящим по сути также деперсонализированно. Люди подчиняются не личной харизме, а буквально формальному месту в иерархии. Человек может обладать нулевой харизмой, но в (идеальной) бюрократии его будут слушаться, потому что он занимает должность. И напротив, в тот же момент, как он должности лишится, его не слушает уже никто, даже если вчера ему смотрели в рот и молились, как на идола. Ровно так же устроена и армия — в бюрократическом режиме это та же вооруженная бюрократия, в которой капитан подчиняется полковнику, а не человек — человеку, не конкретный вассал — конкретному сюзерену. Солдаты же — простолюдины, которых призвали, вооружили и отправили умирать за интересы «общего тела». Бюрократические режимы — это время массовых призывных армий.

Основной механизм, вокруг которого выстроен бюрократический режим — это назначение. Вышестоящий назначает нижестоящих по своему усмотрению, хотя этот вышестоящий может быть и конкретным человеком, и коллегиальным органом. Самый же вышестоящий, как правило, сменяется в силу исторической традиции — или по династическому принципу, или голосованием в правящем органе (президиум партии, конклав кардиналов итп). Бывает и так, что следующий правитель назначается предыдущим как преемник, что наиболее логично исходя из внутренней логики бюрократии, однако на практике слишком нестабильно. Бюрократии в целом уязвимы к заговорам, но об этом позже.

Экономическая модель бюрократических обществ соответствует политической. Государство в лице высшей бюрократии концентрирует в своих руках все основные ресурсы и руководит экономическими процессами централизованно — в той степени, в которой считает необходимым, конечно. В этом есть и позитивные, и негативные стороны. Плюс в том, что бюрократии способны ставить действительно крупномасштабные цели с большим историческим горизонтом — потому что для коллективного политического субъекта это выполнимые задачи, тогда как для индивидуального это за рамками восприятия и перспективы. Поэтому именно бюрократии исторически строили не только оросительные каналы, но и железные дороги, пароходы, угольные шахты и заводы и всё в таком духе. Они же создавали централизованную систему образования, медицины и массовой информации и в целом заложили переход к массовому обществу. Всё это стало возможно не только благодаря материальным средствам, технологиям, но и благодаря смене политического субъекта на коллективный.

В социальном измерении в бюрократических режимах мы можем наблюдать процессы стандартизации и атомизации, а также активного искоренения инакомыслия и горизонтальных связей. Всё это неслучайно, это прямое следствие самого по себе устройства бюрократии как таковой. Чтобы сложный часовой механизм управления работал, необходимо, чтобы нижестоящие исполняли приказы вышестоящих в точности. В реальности это невозможно, само собой, однако если еще и позволить нижестоящим иметь собственное мнение и волю, механизм в принципе не будет способен выполнить никакую команду. Поэтому бюрократия не может терпеть ни свободу мнения и воли каких-либо частей своего целого, ни наличия между ними горизонтальных связей, которые могут сделать людей сильнее и помогут им сопротивляться вертикальному сигналу, ни традиций. Бюрократический режим — враг традиции. Он опирается на четко прописанные и спущенные сверху нормы, сигналы, обладающие четкостью компьютерной программы, тогда как традиции — это регулятор, который делает ненужным настоящее, живое начальство. Поэтому всякие местные традиции — враг бюрократического режима, даже если утверждается обратное. Атомизация — это следствие разрыва горизонтальных связей. Парадоксально, но коллективистский режим, в который включено всё население, приводит к атомизации, поскольку горизонтальные связи мешают вертикальному управлению. Расти «в стороны» нельзя, это не поощряется. Расти можно только вверх, или оставаться на своем месте, выполнять приказы и получать взамен тот уровень заботы и инфраструктуры, который начальство хочет и может позволить вам иметь.

В культурном смысле бюрократический режим воспитывает в людях всё тот же коллективистский альтруизм (служить государству, умереть за него), чувство принадлежности к некой большой сущности и гордость за её мощь, а также стандартизацию ценностей и взглядов. В идеале, бюрократический режим хотел бы контролировать вообще всё поведение подданных, в той же степени, в какой мозг имеет власть над каждой частью тела. В доведенном до идеале бюрократическом режиме государство решает, во сколько вы должны вставать, что есть на завтрак и на обед, сколько раз и в какой позе спать с женой, и на ком вам, собственно, жениться. «Все ради государства, ничего вне государства», как сказал один интересный человек. Такой этатизм и есть логическое завершение идеи бюрократического режима. На практике это, конечно, невозможно, поэтому регулируется только то, до чего бюрократия в силах дотянуться.

Разумеется, здесь и лежит главная слабость бюрократических режимов. Во-первых, они неповоротливы. Нельзя ориентироваться на месте, даже если приказ очевидно глупый и ошибочный. В то же время, невозможно в точности выполнить его, поэтому ошибки накапливаются. В то же время, наверх пишутся отчеты об успехах, и у начальства всегда есть сильный соблазн выгнать тех, кто сообщает плохие новости. Так раскручивается спираль утраты представления о реальном положении вещей. Корректировать курс на ходу бюрократия не умеет, поскольку ее функционирование зависит именно от умения игнорировать сигналы сопротивления от окружающей среды. Однако, со временем ошибки копятся, а курс остается неизменным.

Также, безусловно, самой естественной болезнью бюрократии являются коррупция и непотизм — они так же вездесущи, как феодальные распри. На бумаге, бюрократия придерживается меритократических принципов, то есть отбора и назначения наиболее способных. На практике же ни один начальник не выберет подчиненных умнее себя, потому что их успех будет означать его провал. Поэтому бюрократия ограничена уровнем компетентности текущего высшего руководства и с каждым уровнем вниз будет только падать. Это также подтачивает ее жизнеспособность вдобавок к неизбежности ошибок и проблемам с обратной связью.

Всё это в целом дает нам понимание того, что могут и чего не могут бюрократические режимы. Они в силах выполнить сложные, масштабные проекты, создать инфраструктуру, экономическую и социальную, они могут себе позволить иметь стратегию. Но они же с течением времени неизбежно копят ошибки и глупости, костенеют, зарастают коррупцией и кумовством, упорствуя в своих ошибках до тех пор, пока не произойдет катастрофа. Они плохо, если вообще, поддаются реформированию, и происходит это только после больших, зачастую революционных, обрушений.

Новизна моего подхода заключается, среди прочего, в том, что я выделяю бюрократические режимы как особый вид политических режимов, чего обыкновенно не делалось. Бюрократии как бы теряются в силу формальных признаков. Кажется, что нет зазора между наследственными монархиями и выборными республиками, однако я концентрирую внимание именно на фактическом содержании институциональных практик, что и позволяет выделить бюрократию как отдельный вид политических режимов.

Функциональный вариант бюрократии — тот, в котором присутствуют определенные сдержки и противовесы, решения принимаются коллегиально, производится ротация на всех этажах власти. Хотя такой режим все равно выстроен вертикально, он все еще в состоянии корректировать курс и обновляться. Дисфункциональная бюрократия становится фактически неадекватной и теряет управляемость, при этом все еще подавляя попытки людей исправить что-то своими силами.

Олигархия

Олигархия определяется как индивидуалистический эгалитарный режим. И, как говорится, нужен значок «вы находитесь здесь». Как я и писал в комментарии к статье, подавляющее большинство современных государств является именно олигархиями, и ничем иным. Но что конкретно это означает?

Начнём с важной оговорки: олигархии сегодня называют себя демократиями, что, по сути, в корне неверно, но об этом позже, в соответствующем разделе. Изначально, они называли себя республиками, а слово «демократия» считалось ругательством, а потом, как часто бывает, слова поменяли окраску.

Итак, что характеризует олигархические режимы? У нас появляется новое понятие — эгалитарность. Мы все понимаем, что оно означает в правовом смысле — равенство всех перед законом. Однако пытаться исчерпать политическое содержание чисто юридической формой было бы заведомой профанацией. Все мы понимаем, что формальное равенство ничего не говорит ни о реальном положении вещей, ни о том, как на деле это влияет на политическую жизнь общества. Формулы вроде «все равны» понимаются тем более превратно. Обыкновенно они представляют из себя некие соломенные чучела сторонников первых двух видов режимов, утверждающих, что в режимах эгалитарных на важные должности выбираются некомпетентные люди, и «голос профессора равен голосу кухарки». Конечно, я бы с удовольствием посмотрел, много ли профессоров составляют управленческий слой в аристократиях и бюрократиях, но дело даже не в этом.

Эгалитаризм в этой статье я понимаю как политическое равенство. Это довольно простое утверждение, означающее, что каждый человек в государстве является политическим субъектом (или его частью), то есть имеет политические права. Впрочем, при всей простоте, требуется, конечно, подробное раскрытие идеи. В иерархических обществах присутствует деление населения на имеющих и не имеющих политическую субъектность. Человек должен принадлежать к классу нобилитета или чиновничества, чтобы иметь право на участие в политике. Такое положение вещей несет в себе определенное противоречие. С одной стороны, большая часть населения, не обладающая политическими правами, является лишь объектом управления, при этом она же свободна от большей части обязательств и ответственности (это больше выражено в аристократиях, так как бюрократии активно вовлекают население в политику как объект, распределяют между людьми ответственность, но прав не дают). С другой же, люди со временем приходят к идее, что без наличия политических прав в их жизни чего-то не хватает. Неустойчивость иерархических режимов объясняется тем, что имеющие политические права классы никак не заинтересованы в соблюдении интересов кого-либо, кроме себя самих, поэтому при любой возможности на шеях людей, не обладающих политической субъектностью, все туже затягивается веревка. В этом смысле наивны мечты людей, считающих построение иерархического строя залогом процветания всего общества: правящий класс, даже если он будет состоять сплошь из академиков, будет обращать внимание лишь на собственные групповые интересы. Пока люди исключены из политической субъектности, их интересы всегда будут вне игры — они останутся бессловесным скотом, который можно резать или стричь по усмотрению.

Что значит индивидуализм в случае олигархии? Наилучшим образом он был сформулирован как «не существует такой вещи как общество, существуют лишь индивиды и их интересы». Это и есть символ веры олигархии. В этом сходство с аристократией, где каждый политически значимый человек сам себе хозяин и ограничен лишь договорами (хотя на практике их нельзя не заключать). Однако сходство между олигархиями и аристократиями не столь уж велики. Главное отличие в функционировании правового режима. Эгалитаризм требует поддержания определенного режима прав, то есть поддержания правил и ограничений (прежде всего защита права собственности от насильственного перераспределения). Хотя по основным шкалам между бюрократией и олигархией нет сходств, одно все же имеется — оба этих режима опираются прежде всего на писаную норму и враждебно относятся к традициям.

Теперь, конечно, нельзя не сказать о главном механизме распределения и получения власти в олигархиях — это, конечно, выборы. Я совершенно согласен с Аристотелем, который определяет выборы как чисто олигархический институт, и готов утверждать, что всякое общество, где власть получают на выборах, является олигархическим (и к демократии никакого отношения не имеет). Выборы как процедура идеально отражают и эгалитарность, и индивидуализм. У каждого человека есть активное и пассивное избирательное право, что говорит о наличии пусть очень формальной, но политической субъектности, о наличии некой «политической акции» на руках. Конечно, исторически бывали исключения, состоящие в виде электоральных цензов. Это был переходный процесс между бюрократическим и олигархическим режимами, и долго он не продлился, поскольку люди, вдохновленные идеей равных прав, постепенно отвоевали себе всеобщее избирательное право.

Теперь посмотрим, какие характерные особенности приносит с собой олигархия. В экономической жизни, конечно, тянет отождествить олигархию с капитализмом — хотя это и так, и не так. Безусловно, сходства огромны, но исторически олигархии существовали задолго до становления капитализма как такового. В целом же в экономике олигархии хороши в инновациях и практическом применении имеющихся знаний. Они умеют быстро реагировать на изменения, адаптироваться под запросы рынка и перебирать множество решений. Это плюсы индивидуализма — быстрая скорость реакции, поскольку индивиду не нужно дожидаться одобрения от политического целого, чтобы начать пробовать и действовать. Главная же слабость в экономическом отношении — это, с одной стороны, риск монополизации (хотя развитые олигархии более-менее борются с этими тенденциями) и постепенная, но неуклонная деградация больших и сложных проектов, в том числе инфраструктуры, образования, медицины итд. Частная сфера динамична, но у единичного деятеля, как и в случае аристократии, недостаточно не только ресурсов, но и горизонта планирования, чтобы заниматься чем-то настолько большим и масштабным. Поэтому хотя скорость инноваций и развития в олигархиях выше чем в прочих режимах, на долгой дистанции они тяготеют к атомизации и постепенной деградации, утрате системной сложности.

Разделение людей и их интересов происходит не только в экономике. Сама структура социума в олигархиях атомизируется. Конечно, люди вступают в объединения, однако все они, будучи лишь временным скоплением индивидов с различными интересами, никогда не дорастают до целого. Даже ситуации временного единства приводят лишь к феномену популистских лидеров. Популист — это прежде всего конкретный политический индивид, который получает голоса других индивидов, обещая всем то, чего те хотят. Но логика режима действует неуклонно, и популист, разумеется, действует именно в своих личных интересах и в интересах ближайшего круга. Здесь мы вплотную подходим к основному противоречию олигархий как таковых. Формально, каждый человек в них является политическим субъектом, но вся эта субъектность настолько мала, что сведена буквально к бросанию бумажки в урну раз в несколько лет. Избиратель не формулирует ни политических вопросов, ни варианты ответов на них. При этом всякий свободен поучаствовать в борьбе и реализовать пассивное избирательное право, убедить других отдать свою часть субъектности себе. В дисфункциональных олигархиях против этого нет противоядий и предохранителей, и они попадают в зацикленный круг популистских диктатур. Диктатура, или же автократия — это всё ещё олигархический термин, потому что легитимность диктатор черпает именно в голосах избирателей, даже если они трижды подделаны. Функциональная олигархия отличается тем, что в ней власть распределена и подвержена строгой процедурности. Тем не менее, социальное расслоение и атомизация присущи любой олигархии просто по причине ее устройства — это тоже не баг, а фича. Безусловно, на уровне риторики никто, кроме оголтелых ненавистников олигархий не утверждает, что в них человек человеку волк и каждый сам за себя. Но фактически сама архитектура режимов этого типа устроена так, что она постепенно разрушает всякую социальную инфраструктуру. На словах олигархии всегда говорят о необходимости эмпатии и поддержки уязвимых слоев населения, и нельзя сказать, что это всегда лишь ложь и лицемерие. На деле же всё сложнее. Базовый механизм олигархии устроен так, что дробление неизбежно, в силу индивидуализма. Олигархии просто нечем воспринимать саму идею коллективного действия, она максимально чужда его природе. Тем не менее, далеко не все олигархии выглядят как (анти)утопии в стиле Айн Рэнд, где бедняки умирают с голоду и работают за еду, пока богачи обжираются черной икрой и лобстерами в своих дворцах. Конечно, в чистом виде сама идея равной и открытой схватки политических индивидов не может не привести к росту расслоения и появлению элитных групп, жаждущих упрочить своё положение. Но вот здесь вступает та самая разница между олигархией и аристократией. Для аристократического общества в этом проблемы нет. Богатые обзаводятся частными армиями, а бедных лишают права голоса — это никак не нарушает основной принцип аристократии, принцип договора и контракта. Но в олигархиях люди, в том числе самые нищие, всё-таки живут с мыслью, что они являются политическими индивидами, и что их режим всё-таки эгалитарный (даже если в таких выражениях это и не проговаривается). Здесь берет начало спор вокруг равенства возможностей и результатов, здесь появляется Роулз со своей завесой неизвестности. И здесь же, конечно, очень кстати приходится левый поворот и левые интеллектуалы со всем тем, что мы знаем под собирательным прозвищем «повесточка». Цель её заключается в стабилизации политического режима и предотвращении его перехода во что-либо иное. Но и здесь режим неспособен выйти за рамки себя самого. Идея социальной помощи в олигархии предстает в виде адресной помощи определенным группам, объединенных под лейблом того или иного меньшинства. Общества по-прежнему не существует, есть лишь индивиды, объединяющиеся в меньшинства. Такой вид социальной помощи, при всем своем патернализме, даже большем в каком-то смысле, чем в бюрократиях, решает сразу несколько задач. Он и предотвращает радикализацию политической борьбы, и до некоторой степени сдерживает монополизм (иногда даже довольно сильно), и в то же время действует на раскол гражданского общества, предотвращает риск появления коллективного политического субъекта. Внутри меньшинств выделяются собственные лидеры, которые проповедуют вражду и раскол внутри общества, большинство объявляется врагом, против которого меньшинства должны сплотиться с влиятельными и богатыми лидерами своих сообществ. И нельзя сказать, чтобы эти самые меньшинства не достигали определенных успехов — с той поправкой, что большую часть этих успехов забирают лидеры этих самых меньшинств. Олигархии принципиально устроены так, что в них меньшинства неизбежно доминируют над большинством. К меньшинствам относятся и меньшинства политизированные — потому что им, чувствующим себя обделенными и ущемленными, легче объединяться и радикализироваться, устраивая информационные атаки. Меньшинства же финансовые действуют более тихо и незаметно, постепенно скупая и деля между собой крупные куски собственности, неохотно делясь с меньшинствами политизированными. Хотя левые интеллектуалы из числа тех, кто не ведется на уловки олигархий, верно отмечают, что левое движение предало рабочий класс, на мой взгляд, дело не только в ситуативном предательстве и отрыве от людей. Олигархический режим нуждался в этих людях не меньше, чем они в нем. Для него это единственный способ себя сбалансировать и не доводить до взрыва и революции. Выборная система, как кажется иногда, прекрасным образом научилась приручать самых радикальных противников олигархий, и это одно из неочевидных преимуществ эгалитарности. Человек всегда или почти всегда идет путем наименьшего сопротивления, даже если это означает компромиссы. Поэтому всякое движение против олигархии раскалывается, и большая часть его сторонников идет на выборы, смягчая требования. С этого же момента внутреннее перерождение становится практически неизбежно. Его диктует логика самой системы: выборы выигрывает конкретный индивид, заручившись голосами других индивидов. Избираемый политик становится заложником мнений и настроений масс, которые в свою очередь испытывают влияние и объективной реальности, и манипуляций со стороны СМИ. Так, функциональна олигархия показывает способность мягко и ненасильственно переварить почти любое противостоящее ей движение, и даже снискать себе при этом славу какой-то другой элиты, не столь кровожадной, как элиты иерархических режимов, защищающих свою власть и собственность прямым террором и насилием.

Но насколько безгранична эта возможность мягко гасить любое сопротивление себе? Об этом чуть позже. Пока скажем несколько слов о культурной среде олигархических режимов. Как уже упоминалось, олигархии, как и бюрократии, враждебны традициям. У олигархий на это свои причины — для них традиции это нечто связывающее и ограничивающее политического индивида, и в то же время представляющее угрозу тем индивидам и кликам индивидов, что в данный момент смогли урвать себе наибольшую долю власти и собственности. Если посмотреть культурные произведения в олигархических режимов, не выходящих за рамки мейнстрима, мы увидим примерно один и тот же социальный посыл: глупые, тиранические традиции ограничивают и угнетают индивида, находящегося в поиске себя, «не такого», каким предписывает быть норма. Нужно освободиться от них и «найти себя», обязательно обнаружить некий «свой путь», хотя реальная степень его оригинальности и новизны может быть, мягко говоря, любой. Более правые вариации делают упор на оригинальности и индивидуальной свободе, более левые — на угнетении и подавлении личности, но все они так или иначе несут этот посыл. Даже социальная критика, главным образом подчеркивающая неравенство и расслоение, все равно в конечном итоге выводит на индивидуализацию проблемы: систему менять нельзя, нужно лишь заменить плохие её части.

Я не проговаривал это эксплицитно, но и произведения для детей, безусловно, готовят их к жизни при определенном режиме — что и неудивительно. Не исключение и этика олигархии. В подростковых произведениях можно нередко встретить сюжеты с выборами на уровне школы, где кто-то плохой и коррумпированный выигрывает выборы, нарушая правила и используя грязные методы, а потом честный и справедливый протагонист побеждает. Выборы становятся кульминацией, моментом истины.

Психология, будучи частью мейнстрима, делает большую работу по психологизации проблем, фактически выполняя роль, которую прежде играла церковь — примиряя людей с неизбежностью существующего порядка вещей. Психологи переводят разговор на уровень личной ответственности и личных переживаний, полностью исключая, вычеркивая социальный и тем более политический аспект, хотя для человека как вида кооперация является естественным состоянием. Тем не менее, индивиду, смутно ощущающему, что его лишили чего-то важного, предлагается психотерапевтический паллиатив. Да, коллективные усилия это ерунда, мы не можем поменять общество, поэтому давайте лучше проработаем травмы и подстроимся под реалии. Тема травм в принципе не сходит с экранов. Тема угнетения, травм и терапии является необходимой составной частью. Правильно обработанные психологами индивиды или объединяются в радикальные движения и завоевывают себе часть пирога на выборах, или начинают достигаторствовать, ища «свой путь» в строго заданных рамках.

Наконец, сам феномен популярности и медийности далеко не случаен. Всякий индивид политичен, а политичность означает не только властный, но и любой вообще капитал. Всякий индивид, если хочет улучшить свое положение в обществе, так или иначе сражается за внимание окружающих, что тоже не может служить на пользу объединению и коллективным действиям. Реальные достижения важны лишь в той мере, в какой они воспринимаются таковыми, но намного проще и дешевле вложиться в производство впечатлений. В общем-то, даже говорить о нарциссизации общества не будет большим преувеличением. Уважением и вниманием пользуются «знаменитости», новостной поток забит ими полностью, а образ жизни заурядного, обычного человека считается каким-то явным упущением. Нормой считается быть выше нормы, что логически противоречиво, а значит, неизбежно приводит к невротизации, которую психотерапия может в лучшем случае сгладить и поверхностно компенсировать.

Наконец, не стоит обходить вниманием и вопрос об армии. Уж она-то в принципе не может быть строго индивидуальной, не так ли? С одной стороны, да, она всё ещё является иерархической структурой с единоначалием, но сам принцип её формирования безусловно олигархический: это профессия, на которую идут по найму. Контракт здесь является сугубо частным понятием, поскольку политическое значение он имеет лишь в аристократиях, и в них армия и власть тождественны. В олигархиях же это пусть и не наемники, но все еще скорее профессиональное сообщество, вступление в которое является личным выбором индивида.

Наконец, в заключение скажем пару слов про дисфункциональные варианты олигархий. Они в общем и целом сводятся к тому, что либеральные политологи называют авторитарными режимами. Они сохраняют все ключевые признаки олигархий, то есть индивидуализм и эгалитарность, просто доводят их до предела. Конкретный индивид и его окружение обретают всю полноту власти, что вполне согласуется с индивидуализмом. Они используют это положение, чтобы всячески набивать карманы и уничтожать остатки горизонтальных объединений. Конечно, риторически они могут обращаться к любой философии и культуре, обычно — бюрократической, но реальными бюрократиями их это не делает. Они всё ещё получают власть через выборы, пусть трижды купленные, и легитимность в них держится на персоналиях. Впрочем, попытки перехода в бюрократию возможны, равно как и попытки перехода в аристократию, где наиболее влиятельные богачи сначала вводят имущественные цензы и приватизируют насилие, а затем и вовсе превращаются в феодалов. Впрочем, процессы «обратного» движения по пути режимных трансформаций всегда сопряжены с социальной деградацией.

Демократия

Демократия определяется как коллективный эгалитаризм. Безусловно, я вынес в комментарий на стене утверждение о том, что демократий в современном мире не существует, кликбейта ради, но это не означает, что я так не считаю в действительности. Ещё как считаю, и более того, готов это аргументировать.

Полагаю, я достаточно подробно изложил, какие именно ограничения присутствуют в олигархических режимах. Но что вообще понимается под демократией? Обратимся к классикам. Демократия — это власть народа. Звучит знакомо, но в чем реальное содержание? Аристотель подсказывает: в тождестве управляющих и управляемых. Это должны быть одни те же люди. Можно ли утверждать подобное об олигархиях? В некоем формальном смысле да — у каждого в теории есть юридическое право стать хоть депутатом, хоть президентом. Но в том и соль: а является ли факт прихода к власти конкретного политического индивида фактом управления государства — народом? Является ли индивид народом? Некоторые индивиды, как мы знаем из истории, и правда склонны себя с народом отождествлять как синонимы, но я бы погодил называть их режим правления демократией.

Итак, как нетрудно догадаться, говоря о демократии, мы не можем не сказать, как и в случае бюрократии, о коллективном политическом субъекте, который превосходил бы собой конкретного индивида. Афинская демократия знала такой субъект — это был полис. Он обладал свойствами субъекта, как и государство в случае бюрократии, который имел собственные цели и стратегии и который превосходил механическую сумму составляющих его индивидов.

Но что насчет эгалитаризма? Разве он в принципе возможен вне индивидуализма? Разве это не синонимы? Либеральные идеологи отстаивали именно этот тезис, показывая, как надличностный субъект в лице государства и\или нации становится молохом, пожирающим своих детей, требующим жертвоприношений. Для бюрократий, и правда, люди это лишь ресурс и расходный материал. Но и в олигархиях, как нетрудно понять, люди не относятся друг к другу как цели, а не только лишь как к средству, так сказать. На это либералы отвечают, что всё-таки всеобщая конкуренция и атомизация не так страшны, как тотальное государство, и здесь они даже скорее правы. Весь вопрос в том, нет ли альтернативы, которая была бы лучше, а не хуже?

Говоря о соединении эгалитаризма с коллективизмом, необходимо правильно сформулировать вопрос. Звучит он так: каким образом можно сделать так, чтобы наличие в государстве коллективного политического субъекта, превосходящего отдельных его членов, не вызывало бы их порабощения и выстраивания иерархии? Попытки содержательно ответить на этот вызов обыкновенно настолько неубедительны, что люди, в целом объективно заинтересованные в его поисках, бросают попытки почти сразу, как только слышат эти ответы. Обычно они сводятся к культурно-духовным пожеланиям в духе «люди должны стать альтруистичнее и думать об интересах окружающих», в худшем случае дело доходит и вовсе до теории малых дел, в лучшем — к чисто экономическим предложениям вроде перераспределения или вовсе отмены частной собственности и введения рабочего самоуправления. Но чисто экономические и тем более культурные меры неизбежно падут жертвой чисто системного влияния, и произойдет та же самая олигархизация, только уже не индивидов, а активных групп внутри рабочих коллективов, которые быстро превратятся в новую номенклатуру, управляющую средствами и всё так же узурпирующую власть. Нет, ответ должен быть прежде институциональным и политическим, и ответ такой есть.

Он заключается, безусловно, как и в других случаях, в основном механизме перераспределения власти. И, как писал Аристотель, механизм, присущий именно демократии — это ничто иное, как жребий.

Ответ этот звучит, не могу не согласиться, очень ново и дико, как и всё новое — и при этом ему буквально тысячи лет. Собственно, афинская демократия была демократией без кавычек именно в силу того, что жребий был основным способом распределения власти. Конечно, Афины не были чистой демократией — в них были и выборные, и наследственные должности (что не в последнюю очередь ее и сгубило).

Итак, жребий. Как он, собственно говоря, работает, и почему именно и только он является реальным механизмом демократии?

Суть жребия весьма проста. Мы составляем реестр граждан, отсеиваем тех, кто не проходит по критериям — возрасту, наличию гражданства, непогашенной судимости — и машина случайным образом отбирает из них тех, кто займет определенную должность на следующий срок. Ну разве не абсурд, не воплощение принципа «любая кухарка может управлять государством»? А что если я скажу вам, что только жребий и может быть единственным механизмом, обеспечивающим реальную меритократию?

Здесь нужно разделить два вида жребия — обязательный и по желанию. К обязательному жребию относятся должности в законодательных и судебных инстанциях, то есть парламентарии и присяжные. От участия в них нельзя отказаться, и я ниже поясню, почему. Жребий по желанию, или квалифицированный — это жребий на должности, требующие конкретной компетенции, то есть управленческие, административные, судейские итд. Участие в нем не обязательно и предполагает наличие дополнительных критериев, необходимых для регистрации кандидатов — образования, опыта работы на определенных должностях, наличие публикаций, особых достижений итп.

Теперь несколько слов о том, почему механизм жребия, весьма контринтуитивный, на деле не просто обеспечивает функционирование демократии как коллективного эгалитарного режима, но и производит очень глубокие социальные изменения.

Выше я говорил о том, что демократия — это режим, где нет социальной границы между управляющими и управляемыми. Иными словами, где элиты не являются отдельным слоем, имеющим собственные групповые, корпоративные интересы. Но ровно к этому стремятся элиты в абсолютно любом обществе. Даже в современных либеральных «демократиях» мы то и дело слышим о сенаторских династиях, о людях, по полвека заседающих в парламенте и на разных должностях, не говоря о том, что все члены истеблишмента и крупного бизнеса так или иначе давно друг с другом знакомы, вместе учились, ходили в одни и те же клубы, имеют семейные и деловые связи, и так далее. Только очень наивный человек может всерьёз утверждать при этом, что политический истеблишмент не является социальной группой с собственными интересами, а представляет ту или иную часть общества. Более того, это настолько очевидный факт, что даже теоретики, искренне заинтересованные в демократизации общества, рассматривают этот эффект как неизбежное зло, и ищут различные подпорки, чтобы хотя бы внести раскол в социальную группу элит. Демократия же ликвидирует элиты как явление, то есть как замкнутую группу, имеющую четкие интересы и социальные связи. Хотя управленцы более-менее остаются внутри профессии, то есть в более узком профессиональном кругу, ограничение на один срок на должности одного уровня делает ротацию быстрой и неизбежной, что не дает времени, необходимого для создания прочных связей. С законодательной ветвью власти всё обстоит ещё более радикально и демократично: парламентарии это буквально люди с улицы, которые на год или полтора покидают своё обычное место работы, чтобы заняться принятием законов и контролем над правительством — только с тем, чтобы навсегда потом вернуться к своей прежней жизни, исполнив долг перед обществом.

Говоря о социальном значении и содержании демократии, полезно для начала просто представить разницу — это даст неплохое представление о том, насколько мало общего у современных «демократий» с демократией настоящей. В олигархиях, даже в тех, где выборы «свободные и честные», политический класс существует в параллельной вселенной, в собственных закрытых школах, кварталах и тусовках. И даже если вход в эту среду в каком-то обществе менее закрытый, чем в другом, это не отменяет того простого факта, что элита обособлена, а раз она обособлена (социально и даже грубо пространственно), то она и действует прежде всего в своих, групповых, интересах. Демократия же уничтожает именно эту обособленность элиты. При демократическом режиме жизнь обычного человека выглядит так: ваш двоюродный брат заседает в парламенте области, жена — в городском совете, старший ребенок — в районном, троюродный дед вообще был мэром, а вы сами, побывав в молодости в городском совете, в свои 42 вдруг получили заказное письмо, в котором сообщается, что следующие полтора года вы проведете в федеральном парламенте. Я, конечно, утрирую — очень маловероятно, что все члены одной и той же семьи побывают в составе различных государственных органов, особенно в большой стране. Но вот если подключить к этому не просто родственников, но двоюродных и троюродных родственников, плюс друзей, плюс знакомых, плюс коллег и всех их друзей и родственников, то с вероятностью почти в 100% у вас будут знакомые на высшем уровне, а среди вашего непосредственного круга с гарантией будет кто-то, кто заседает на уровне района и города. Какие импликации содержит этот социальный факт?

Первый и главный заключается в том, что такая архитектура политической жизни формирует жизнь социальную таким образом, что вынуждает людей создавать больше горизонтальных связей, или, говоря простым языком, быть общительнее и альтруистичнее. Да, как ни радикально это прозвучит, но такой простой механизм, как жребий, способен поменять образ действия людей в их массе. Демократии не нужен «новый человек», ей вполне достаточно того, что уже есть. Речь не только о том, что кооперация естественна для человека как вида. Есть и вполне конкретная социальная причина. В демократии прямая и сознательная вертикальная мобильность попросту невозможна. В этом она, как ни странно, похожа на аристократию. Да, в аристократии оговорки есть, и при обстоятельствах простолюдин таки мог стать феодалом, но это не институционализированное исключение, а значит, оно не влияет на массовое поведение. В аристократиях «этика мобильности», если можно так сказать, состоит в том, чтобы держаться той среды, где родился. Именно поэтому аристократии всегда ссылаются на прошлое и на поддержание традиций. Как было, так и должно быть, менять — только портить, таков их социальный посыл. В бюрократиях номинально присутствует этика коллективизма, но суть её заключается в том, что ты должен делать то, что говорят вышестоящие и «быть, как все», соответствовать заданному стандарту. При этом, если ты амбициозен, то можешь попытаться построить карьеру, строго вертикально, по тропам бюрократического аппарата (на гражданской или военной службе, не суть). В олигархиях образ мысли снова меняется, и формально мобильность возможна в любую сторону и без ограничений. На деле мы получаем неформальный, сильный посыл, что каждый конкурирует с каждым, и кто сколько сможет, тот столько и возьмет. Отсюда нарциссизация масс, которая происходит далеко не только в политике и экономике, но и на рынке развлечений, и даже в отношениях полов.

В демократиях же вертикальной мобильности по сути нет — в том смысле, что она зависит от человека не больше, чем погода или бросок кости, а значит, невозможно, в отличие от той же олигархии, строить свой жизненный план исходя из этой перспективы. Придётся иметь другую профессию. Профессия «политик» в демократии просто невозможна. Даже те, кто претендуют на управленческие должности, сознательно могут рассчитывать на работу менеджером в государственной или частной компании, возможно — членом команды кого-то, кому выпал жребий, но это всё равно не политическая карьера в традиционном смысле. Что до тех, кто формирует законодательные органы — они без вариантов являются обычными людьми, у которых есть другие, основные профессии. И социальный вывод из этого весьма прост — чем больше у человека социальных связей и чем они крепче, тем выше вероятность, что в его круге общения окажется человек, которого изберет жребий. Таким образом, горизонтальная социальная активность становится не просто морально позитивным поведением, но и единственным рациональным способом улучшить свое положение, получить некое влияние. Именно таким образом жребий делает демократию коллективизмом эгалитарным, причем в самом прямом и четком смысле — в демократии важны горизонтальные, а не вертикальные связи.

Минуточку, скажете вы — а что ее делает, собственно, коллективизмом? Вы удивитесь, но тоже жребий. Можно (и нужно) задать себе вопрос: а на каком основании я доверяю человеку, за которого не голосовал, но который избран жребием представлять в том числе меня? Ответ может быть только один: на основании того, что мы с ним оба — части коллективного политического субъекта, который является нашим общим делом, и если бы жребий пал на меня, то уже он подчинялся бы мне. Так, общий политический субъект становится основанием политической солидарности, общего дела (буквально — республики). Так обеспечивается участие всех или почти всех граждан в управлении обществом. Участие это, само собой, далеко не всегда является желательным. Противники идеи часто ссылаются на то, что человек может не хотеть заниматься политикой. Однако в демократии политическое участие является особой правовой категорией — право-и-обязанность. Платить налоги люди тоже могут не хотеть, тем не менее, им приходится это делать, чтобы иметь возможность пользоваться благами инфраструктуры. Демократия смотрит на участие в управлении точно так же: не как на вопрос желания или нежелания, а как на вопрос обязанности, несения своей доли ответственности и участия в общем деле — что также характеризует демократическое общество как коллективистское, в отличие от индивидуалистической олигархии, где участие в выборах — вопрос собственного желания политического индивида. Такое широкое участие необходимо и для создания сложной общественной инфраструктуры, и для недопущения узурпации власти и формирования закрытых элитных сообществ. Важнейшая отличительная особенность демократии также заключается в том, что участие в общественной жизни в ней является не подвигом, а рутиной, четкой законной процедурой. То, что держится на общественном порыве, на энтузиазме масс, может, конечно, производить резкие изменения, но не может стать основой постоянной работы общества. Система, требующая от своих членов постоянного героизма, устойчивой быть не может. Демократия решает и эту проблему, придавая политическому участию четко прописанную в законе процедуру.

Другое популярное (и самое распространенное) возражение против демократии заключается в том, что избранные про жребию люди не могут быть компетентны. Однако, в отношении исполнительных должностей это возражение не работает, ведь для допуска туда можно вводить самые различные критерии, от образования и опыта до прохождения специального экзамена и портфолио с достижениями. Чего нельзя сказать о других видах режимов, в которых должности занимают никак не за заслуги, а по принципу лояльности вышестоящим, связей или умению запудрить мозги избирателям. Что же касается парламентов, то и сейчас нельзя сказать, что парламентарии в любом государстве как-то особенно грамотны. Но что важнее, о качестве работы сапожника судят не другие сапожники, а те, кто носит их сапоги. Для нас в любом случае важнее то, что это люди буквально с улицы, не повязанные с управленцами, и, что также важно — которые потом вернутся к своей обычной жизни и будут жить по законам, которые сами и принимали. А что касается чисто юридической грамотности и знания парламентских процедур, эта проблема решается несколькими способами. Во-первых, в демократическом обществе со школы объясняется весь демократический процесс как обязательный предмет — потому что это дело каждого. Во-вторых, человек проходит различные этапы самоуправления — от районного и городского до центрального, федерального. В т-третьих, имеет смысл создать отдельную комиссию при парламенте, которая будет объяснять регламент, а, поскольку состав депутатов меняется частями, более опытные будут объяснять новичкам. Наконец, отдельный орган или верховный суд будет проверять принятые законы на конституционность. Таким образом выстраивается система сдержек и противовесов, поддерживающая конституционный порядок. Это необходимо для борьбы с реальным риском внутри демократии — диктатурой большинства, у которого есть соблазн отобрать ресурсы у меньшинства. Тем не менее, это исправимо более репрезентативным представительством (возможна верхняя палата, собирающаяся также по желанию и со списком компетенций — как вариант), четкой системой разделения властей, независимым судом и прописанной конституцией. Наконец, еще одна важная, но неочевидная особенность демократии состоит в том, что она соединяет в одно целое разрозненные и закрытые социальные группы. Помимо преодоления потенциальных расколов, она также позволяет рассматривать всякую проблему с разных сторон, от университетских профессоров и управленцев, до взгляда простого человека, являющегося частью системы «снизу» и видящего проблемы и слабости, неочевидные для теоретиков и управленцев. Это еще одно контринтуитивное преимущество, называемое интересным словом «нейроразнообразие».

В экономическом плане демократия, скорее всего, будет тяготеть к устройству если не социалистического типа, то к чему-то вроде дистрибутизма. Частный сектор может пользоваться преимуществами рыночной конкуренции, тогда как весьма обширный общественный требует регуляций для выстраивание инфраструктуры и для предотвращения получения чрезмерного влияния крупными экономическими субъектами. Проще говоря: большой бизнес и инфраструктура управляются через рабочее самоуправление или муниципальными властями, малый и средний бизнес принадлежит частным лицам и платит только разовый сбор за регистрацию и обычный ндс. Это, разумеется, просто пример для приблизительного восприятия. Если говорить в более общем плане, то экономическая модель демократии, насколько можно предположить, будет совмещать в себе возможности остальных трех режимов, хотя и не в такой выраженной степени. Так, она будет способна к созданию новых, теоретических идей в науке, как аристократия, выстраивать сложные и масштабные инфраструктурные задачи, как бюрократия, вводить инновации, как олигархия. Таким образом, это наиболее сбалансированная модель, хотя в каждом отдельном аспекте она будет скорее всего проигрывать конкурентам, зато избегнет нарастания дисбаланса и связанных с этим проблем.

В культурном отношении демократия, само собой, делает упор на коллективном действии, ответственности и горизонтальных связей, на общих усилиях и освобождении от гнета элит. Кроме того, хотя у демократии нет пересечений по базовым шкалам с аристократией, одно сходство есть — отношение к традиции. Как мы помним, бюрократия и олигархия, по совсем разным причинам, но не любят традиции. Демократия же, как и аристократия, относятся к ним скорее хорошо, но тоже по разным причинам. Для аристократий традиции — это заменитель писаного права, способ саморегуляции сообществ в отсутствии сложной государственной машины. Для демократий традиции и обычаи — это неформальный способ облегчить функционирование сложной государственной машины, опирающейся на горизонтальные связи. Больше того, это неотъемлемая часть человеческого взаимодействия, в случае демократии работающая в пользу государства, а не против него.

Нельзя не сказать об армии. Как и участие в политической жизни, военная служба является правом-и-обязанностью граждан. Демократическое общество — это вооруженное общество, так что каждый его гражданин обязан иметь оружие и проходить слаживание в рамках местного ополчения, милиции. Военная автономия, как и автономия экономическая, характеризует гражданина в демократическом режиме. Офицеры же формируются по принципу других исполнительных должностей — то есть проходят образование, строят карьеру и занимают должности по квалифицированному жребию (в мирное время).

Наконец, говорить о функциональных и нефункциональных демократиях сложно — потому что единственной полноценной демократией, и то с оговорками, были Афины, а единственный пример всегда будет анекдотическим, потому что в нем нельзя четко отделить случайное от категориального. Поэтому здесь остается лишь спекулировать. Из того, что можно предсказать с высокой вероятностью: вопреки популярному мнению, демократия хороша не для малых, а для больших государств, она очень сильно выигрывает от масштаба. Там, где бюрократия начинает захлебываться в информации, демократия лишь сильнее процветает. Объяснение этому очень простое: накопление количества людей в обществе напоминает накопление критической массы вещества. Ладно, если без метафор — чем больше государство, тем больше в нем людей с образованием и компетенциями (чисто математически). А чем их больше, тем более строгие критерии для участия в квалифицированной жеребьевке вы можете ввести. Соответственно, тем более высокое качество управления вы получите. Афины погибли в том числе потому, что в небольшом городке невозможно найти достаточно военных, инженеров, судей и прочих специалистов, чтобы обеспечить регулярную ротацию. А раз так, то приходится одних и тех же людей переизбирать много раз подряд, что ведет к появлению в государстве новообразований, называемых элитами. Кроме того, не было достаточно четких и прописанных законов, регламента и сдержек, так что большинство могло просто выжимать досуха меньшинство и тем жить. Не исключено, что и способ производства был слишком недоразвит — здесь мы уже теряем понимание того, что именно стоит считать присущей демократии слабостью, а что нет.

Но есть нюанс

Итак, мы очень поверхностно рассмотрели буквально самые основные признаки и структуры четырех типов режимов, описываемых данной моделью. Но, как и всякая модель, эта не отражает в точности социальное и политическое пространство. Карта — это карта, а не территория, и в каждой карте содержатся упрощения, иначе она не могла бы функционировать. Есть они и здесь. Прежде всего, нет лабораторно чистых типов. Если взять рандомный век из эпохи Средневековья, то в целом, конечно, его можно описать как аристократию, но вот города могут быть устроены как олигархии. В рамках отдельного режима всегда есть рассогласованные элементы — например, от предыдущего режима осталась бюрократия, функционирующая по привычке и производящая некие инфраструктурные проекты, хотя и постепенно этот процесс замедляется и сходит на нет. Социум — очень сложное тело, оно никоим образом не монолитно, и разные его части могут функционировать по разным правилам — бюрократия по-своему, суды присяжных — элемент демократии, присутствующий почти повсеместно, равно как низовые объединения. Реальное общество всегда представляет из себя конгломерат институций, которые действуют каждая по своей собственной логике. Зачем же тогда в принципе выделять какие бы то ни было типы? По той лишь причине, что так устроено наше мышление. Мы не можем мыслить обо всем сразу, мы глотаем пищу, в том числе умственную, по кусочкам. Вот это вот разрезание большого куска на части и поедание их по очереди и называется в новуке анализом. Но конкретная модель оправдана только в том случае, если она, образно говоря, препарирует наиболее важный, или один из наиболее важных кусков. Ровно о том и речь. Квадрат Нолана, который эта модель претендует если не полностью заменить, то по крайней мере вытеснить, освещает политическое разнообразие плюс-минус только внутри олигархий. Как нетрудно догадаться, вне подглавы об олигархиях я вообще не говорил про правых и левых. Вне выборной системы это деление попросту не имеет смысла. Нельзя говорить о том, что аристократии, скажем, «правые», потому что у них не будет не то что пересечения в конкретных мерах с правыми партиями в олигархиях, но даже само слово policies не имеет того же смысла для этих режимов. Точно так же бессмысленно говорить о левизне и правизне бюрократий. Они занимаются социальной поддержкой не потому, что их интересует победа на выборах или свобода труда, а потому что они производят патерналистскую заботу об «органах» и «клетках» государственного организма так, как считают нужным. Бессмысленно это деление и для демократий, потому что меры, традиционно считающиеся правыми и левыми, могут быть внутри конкретных решений перемешаны очень хаотично, ведь люди внутри демократий не разделены на устойчивые партии с какой-то организацией и уставом. Партии там могут возникать стихийно и по каждому конкретному вопросу. То же касается и авторитаризма. Если определять его узко, через полномочия одного конкретного органа власти, что-то еще можно классифицировать. Но если просто отслеживать практики, например, наличие агрессивной пропаганды или наказаний за высказывания, то в авторитарные режимы можно записать почти кого угодно. Таким образом, и эта шкала оказывается не очень рабочей.

Что же предлагает мой метод? Дело здесь даже не столько в том, что он дает гораздо более широкую историческую перспективу (она тоже требует определенных методологических жертв). Дело в том, что она предлагает не просто описание социальных и политических фактов, но и гипотезу, объясняющую механизмы функционирования и развития режимов. Так, используя две шкалы и конкретный институциональный механизм, можно показать внутреннюю логику, динамику политических и социальных процессов внутри режима, а это дает модели и объяснительную, и предсказательную силу. Если мы верно определили режим по этой классификации, то мы можем сделать прогнозы и о его дальнейшем развитии, и о том, на что тот или иной режим способен, а на что — нет, чего от него можно ждать. Потенциально, это мощное средство и для анализа сложных политических ситуаций, и для формулирования собственных запросов и стратегий. Главное, что позволяет эта модель — отделять существенное в политическом смысле от второстепенного.

Еще два уточнения. Первое касается известных сложностей в плане определения того или иного режима к определенному типу. Здесь хочется иметь простые ответы. Например: если есть выборы и партии, то это олигархия. Если есть несменяемый лидер, который имеет неограниченные полномочия — это бюрократия, и так далее. Но, к сожалению, если бы все было так просто, эту модель не нужно было бы придумывать, об этом и так бы все давно знали. Конечно, рамка законов и формальных институтов для нас очень важна, но если полагаться только на нее, мы почти наверняка ошибемся в своем анализе.

Так, в СССР были выборы и была партия, что никоим образом не делало его олигархией. Это была довольно-таки хрестоматийная бюрократия. Выборы в ней фактически были не выборами (потому что они предполагают активное и пассивное избирательное право граждан), а периодическими плебисцитами, дающими некий нервный сигнал «мозгу», то есть партии. И всё же ситуация ещё более сложная. Хотя по факту политическая субъектность была только у верхушки, что говорит об иерархичности режима, декларируемые им ценности были демократическими (что до сих пор дает ему симпатию со стороны людей, стремящихся к настоящей демократии). Бюрократией был и режим абсолютизма при Романовых, но его форма была не республиканской, а династической (монархической). Формы правления вообще часто вносят сумятицу в строгость классификации режимов и сбивают с толку. Так, наличие монарха (то есть династического правления) может быть вообще при любом режиме и ни о какой аристократии не говорит. Император в Японии был и при сегунате (аристократия), и в краткий период бюрократии, и теперь, при олигархии. Но японская олигархия несет в себе немало бюрократических черт, таких как корпоративный патернализм.

Все европейские монархии с точки зрения режимов являются бюрократиями. Абсолютизмы Ближнего Востока могут оказаться как бюрократиями, так и аристократиями (склоняюсь к последнему, но я слишком мало о них знаю). Таким образом, у нас нет строгих зависимостей между внешней формой правления и реальным политическим содержанием режима. Приходится всякий раз проводить анализ вручную, смотреть, какую реально роль играют те или иные формальные и неформальные институты в общей картине. Я предлагаю начинать анализ со шкал, и только потом переходить к основному механизму. Первые вопросы, которые стоит задать при анализе конкретного режима — есть ли на деле коллективный политический субъект? Как распределена политическая субъектность? И на оба эти вопроса легко ответить неправильно. Почти всякий режим сегодня будет говорить о наличии коллективного субъекта, ссылаясь на риторику национального государства — в культуре она до сих пор доминирует, потому что культурная сфера в принципе действует то с большой инерцией, то вдруг вырывается сильно вперед. Смотреть нужно не на риторику, а на реальное поведение политических акторов — предпринимают ли они шаги, свойственные обществам с реальным коллективного политического субъекта, или лишь имитируют их? Проводится ли системная, организованная работа по созданию общественной инфраструктуры? Действует ли общество как слаженный организм с неким целеполаганием, или же все его действия легко редуцируются к интересам отдельных людей? Второй вопрос тоже может вводить в заблуждение. Если у нас режим, который по классическому делению можно назвать авторитарным, то кажется очевидным, что политическая субъектность есть лишь у немногих, что автоматически делает его иерархическим. Но авторитарные режимы вовсе не обязаны быть аристократиями или бюрократиями. Олигархии, в рамках смыслового поля которых создавалась это простое деление на авторитарные, тоталитарные и демократические режимы, разумеется, не могли не исключить себя из «негативного» ярлыка. Итак, в определении режима как иерархического стоит, напротив, смотреть не столько на фактическое обладание людьми доступом к политической субъектности, как ни странно (потому что в олигархиях эта доля у одного человека по определению исчезающе мала, а демократий сегодня просто не существует), а на то, есть ли оно у них именно с точки зрения закона в полном объеме. То есть, если можно голосовать за единственную партию, это еще не оно. А вот если у каждого индивида есть активное и пассивное избирательное право (даже если пассивное запрещено по факту для всех, кто не входит в элиту), и за голоса так или иначе идет борьба, с каким угодно количеством подтасовок, то речь идет именно об эгалитаризме. Логика олигархии, повторюсь, никак не исключает того, что одна группа индивидов перекачает себе удельную массу политической субъектности у большинства. Они к этому и стремятся. Вопрос в том, что это делается, и что люди рано или поздно вспоминают, что это право у них вообще-то есть (а на самом деле они и не забывали, просто игнорировали пока было удобно). Режимы иерархические вообще о таких вещах не думают.

Наконец, нельзя не сказать о том, что всякий режим существует в динамике, и внутри него всегда прорастают ростки следующего, институты, которые не вписываются в прежнее «тело», копятся присущие ему противоречия. Очень коротко остановимся на этом.

Аристократические режимы (возможно, в силу традиционности) очень устойчивы, в них мало реальных противоречий. Самая частая причина бунтов — слишком высокие налоги, и низы как правило добиваются именно отмены этих поборов и, возможно, наказания конкретных представителей элиты, а не смены режима как такового. Если аристократия устоялась, велика вероятность, что люди предпочтут не обострять и не требовать политического участия, поэтому такие режимы имеют свойство быть весьма долгосрочными. Причина, по которой мы их почти не видим сегодня, скорее в том, что они не справляются с экономической и социальной сложностью и примитивизируют экономический уклад. Внутри аристократий постепенно зреет управленческая среда, гражданские служащие, на первых этапах — просто королевские слуги, не имеющие политического веса, но по мере централизации и наступления абсолютизма выступающие на первые роли. Так в аристократии вызревает бюрократия, но вот срок ее жизни может разниться.

Она может тянуться веками, если не тысячелетиями, распадаясь и собираясь вновь, как в Китае, а может проскочить очень быстро, как в Англии при Тюдорах и Стюартах до Славной революции, в Японии от реставрации Мэйдзи до поражения в ВМВ. Основное противоречие бюрократии — между вовлечением масс в политику и отсутствием у них политических прав. Внутри бюрократий зреет слой буржуазии, которая получает возможность не просто возить товары из страны в страну, но организовывать сложное производство. Будучи сначала элементом бюрократии, создающей сложную экономику, буржуазия затем обретает стремление получить собственные политические права. Это и выливается в то, что обычно называют буржуазными революциями. Но они почти нигде не начинают сразу со всеобщего избирательного права. Его получают лишь обеспеченные, что сохраняет некую иерархию, хотя преодолеть ее в индивидуальном (но не в коллективном) порядке становится более реально. Со временем это право распространяется на всех, однако и в олигархиях есть собственное противоречие — между наличием у индивида политических прав и фактической невозможностью его реализации, реального участия. Ставим отметку «вы находитесь здесь», поскольку на нынешний момент времени остается отметить, что люди по всему миру чувствуют, что выборная система их обманывает, что им подсовывают и вопросы, которые их не интересуют, и варианты ответов на них, которые людей не устраивают. И в олигархиях точно так же расцветает то, что принадлежит скорее следующему режиму — гражданское общество. Развитые олигархии, которые, в отличие от дисфункциональных, не вытаптывают и не засыпают солью любое объединение граждан, всегда полны самых разных горизонтальных организаций — от общества потребителей до помощи животным или ассоциации поваров или артистов цирка. Это зачаток реальной демократии, то есть коллективного участия в управлении, но сама модель устроена так, что в ней побеждают индивиды и клики индивидов, а не общество в целом. В демократии же гражданского общества нет, потому что оно определяется как социальная, а не политическая структура. В демократии оно и становится государством, обеспечивая и реальное участие, и возможность воплощать в жизнь общественный интерес. Так, в каждом обществе есть элементы из прошлой фазы (бюрократические структуры) и элементы будущей (гражданские объединения), но это не означает, что мы не можем проводить предметный анализ и выявить реальный доминирующий режим — потому что логика действий властей все-таки одна, и именно по логике действий системы мы и определяем, какой перед нами режим. Конечно, можно было бы подробно расписать и этот вопрос, но это потребует нового уровня углубления, и формат здесь понадобится уже не в виде статьи, а в виде целой книги. Возможно, когда-нибудь я дойду и до этого. Ну а пока бонус для тех, кому лень много читать.

TL;DR

Итак, четыре вида режимов.

  1. Аристократия — иерархический индивидуализм.

Основной механизм распределения власти — договор.

Сильные стороны: высокая устойчивость, низкая степень вмешательства государства в частную жизнь, высокая степень свободы мысли, отсутствие формальных рамок и ограничений, культура слова, святости договора.

Слабые стороны: медленное развитие, примитивизация экономики, слабая защита от произвола на местном уровне, более высокая степень насилия, отсутствие сложной экономической и гражданской инфраструктуры.

  1. Бюрократия — иерархический коллективизм.

Основной механизм — назначение.

Сильные стороны: способность организовывать сложные экономические и социальные процессы, создавать и поддерживать инфраструктуру, мобилизовывать общество под крупные задачи, выстраивание долгосрочных стратегий, безопасность.

Слабые стороны: низкая степень свободы слова, нетерпимость к инакомыслию, проблемы с обратной связью, инерционность, риск тоталитаризма и массовых репрессий, устаревание, нереформируемость, уязвимость к ошибкам на высшем уровне, низкая скорость инноваций, полицейская слежка и тотальный контроль, всепроникающая коррупция.

  1. Олигархия — эгалитарный индивидуализм.

Основной механизм — выборы.

Сильные стороны: высокая свобода слова, экономическая свобода, быстрый экономический рост, высокая горизонтальная и вертикальная мобильность, высокая адаптивность, изменчивость, умение подстраиваться под конкретный запрос, конкуренция мнений, инноваций.

Слабые стороны: высокое неравенство, отсутствие социальной поддержки, фактическая сложность с обеспечением политических прав, имущественное и социальное расслоение, сокращение трудовых прав, манипуляции общественным мнением, деградация образования и фундаментальной науки, невозможность выстраивания долгосрочных стратегий.

  1. Демократия — эгалитарный коллективизм.

Основной механизм — жребий.

Сильные стороны: реальное политическое участие масс, социальная инфраструктура, выстраивание стратегий, сбалансированность частных и общественных интересов, экономическое и политическое равенство, сложная экономика, образование и наука, поддержка уязвимых слоев населения.

Слабые стороны: низкая толерантность к неучастию в общественной жизни, высокая степень требований к личному участию, риск тирании большинства, возможная конфликтность при выработке решений, социальный консерватизм, меньшая выраженность отдельных преимуществ.

Как нетрудно понять, данная статья — никоим образом не завершенная политическая теория, а лишь начальная попытка осмысления, поиск общих очертаний новой классификации, а возможно, и полноценного аналитического метода в политической теории. По мере осмысления будут даваться уточнения и апдейты, поэтому не прощаюсь.

28 views·1 share