Князь Солнцедар. 19.
Глава 2. День ведуна.
День последнего зерна или репник, как называли его сколоты-макошане, отмечали всем палисадом, когда закончен сев и прошлого урожая корнеплоды почти все уже испечены в кострах или сварены в котлах. Жители Мирно и окрестные поселяне к этому дню, засеяв все свои поля, огороды и отвоеванные у леса делянки, стекались в палисад к терему ведуна. Старик Кряж вел толпу на капище и кропил звериной кровью мрачный дубовый идол, веды глаголил, которые переданы ему от предков, чтобы взошли рожь и полба, лук и репа, и никаких не наслал бы вредоносных жуков-мотыльков Велес, владыка вредной живности в яви и нави. В репник тащили ведуну подарки все макошане. Тут уж скаредничать было себе дороже. Не угодишь ведуну – не уродится посеянное, значит, следующей озябью придется грызть древесную кору, стрелять ворон или давиться кислыми дикими яблоками и другими морожеными лесными дарами.
Тянули ведуну всякое, кто что. Зажиточные вели жеребенка или овечку; поплоше – куну – шкурку куницы, вяленую зайчатину или связку пушистых сиреневых векш – беличьих шкурок озябного улова; совсем нищеброды, сколоты лесные и овражные, черносошенный люд, являясь в Мирно, несли мешочки с остатками зерна, овощи, сушеную рыбу – тоже пригодится в хозяйстве ведуна; ремесленники – всякое своей выделки: глиняные кринки и амфоры, туесок смолы, медный черпень или наконечники для стрел, наконец, вязаное и тканое полотно, льняное, конопляное и шерстяное, а также рушники, разукрашенные цветными оберегами.
Навстречу толпе явились дряхлые и уважаемые жители Мирно. Впереди ковыляли, опираясь на резные посошки, старейшие – Вран и Шерстипуд. Оба в белых кулемах до пят, с кожаными обручами на лбах, они считались старцами ещё при князе Творимире, рекли обережные заклятья при основании палисада, и сколько солнцеворотов-лет они накопили к сему дню, определить никто уже не пытался. Вран, тощий и длинноносый, с ввалившимися глазами под пышными сребляными бровями, заплетал свои длинные волосы в две косицы, которые свешивались поперед плеч на золотое блюдо с изображением лика Дажьбога, висевшее на груди старца, прижимавшее его редкую бороденку к одежде. В кончики кос Врана вплетены были магические заячьи косточки, которыми старец в такт ходьбе или своим речам постукивал по блюду, чтобы небесный покровитель не прозевал его глаголицы. На подол своей кулемы Вран повелел нашить медные и сребляные бляшки, позванивающие при неровной ходьбе старика.
Шерстипуд был толст, но, как старик, рыхл. Макушка его, совершенно лысая, розовая и усыпанная старческими конопушками и бородавками, напоминала шляпку молодого красного пестряка. Зато белая грива над ушами и повыше шеи и пегая окладистая борода строптиво распушались и развевались во все стороны. В отличие от угрюмого Врана, потомственного воина, Шерстипуд в юности работал смолокуром, прекрасно знал свойства всех пород деревьев, слыл острословом и никаких украшений не носил, кроме обережного обруча на голове.
Вран и Шерстипуд помогали Кряжу собирать дары. Все принесенное сколотами, полагалось отдавать богам. Но в прежние времена дары забирал князь. Его гридни понемногу и по мере надобности отдавали ведуну кое-что, необходимое для испрашивания милости богов. Последние годы в Мирно князя не было, и дары распределялись среди старейшин племени. Однако, никто не записывал, что – кому. Это казалось чересчур хлопотным. Да ведь и грамоту никто толком не ведал в те давние и тёмные времена. И, чтобы не забыть, запоминали втроем Кряж, Вран и Шерстипуд, и, разумеется, вскоре начинали спорить, ссорились, но всегда оставались вместе и творили в Мирно правду, пока никто не посягал на их право властвовать. В этот репник в палисаде объявился тот, кто также имел «природное» право властвовать над сколотами.
«Княжич вернулся! Нашелся Солнцедар!» – то тут, то там раздавалось в толпе. Радостная и будоражащая весть облетела палисад мгновенно, хотя наиболее мудрые жители не торопились решать, радостное ли это событие или тревожное. Как выжил в лесу и в странствиях мальчуган, никого не интересовало. Молодежь обсуждала нечеловеческую силу юного витязя - Болибок и Баянка проболтались, похвалились - и то для многих досадное обстоятельство, что красивая юница Олена поселила княжича у себя на сеновале. Сплетники не сомневались, что княжич эту озорницу на сене уже помял, и передавали друг другу такие подробности, которые могли выведать разве что от лаптей Солнцедара или от ленточек из косицы самой Олены.
Люди постарше обсуждали, уступит ли Кряж свой, прежде княжеский, терем нежданному наследнику. Кто-то из стариков даже предположил, что и не княжич возвратился в Мирно, а явился посланная Велесом оморочь, чтобы поработить макошан, призрак, только с виду напоминающий юношу, а внутри весь из гнилушек, что откроется, если кожу пришельцу разрезать. Лесная нежить, известно, крадет лик у человека и натягивает на свою харю, поэтому оморочь можно легко узнать по шрамам вокруг лица. А если уж и не оморочь – макошане же богам всю озябь молились и раньше в репники всегда дары ведуну щедро подносили, и нет оснований у Велеса посягать на свободу честных сынов Макоши-Судьбопрядицы, – то, вернее всего, в Дебрянске тамошний князь, продавший свою волю диким, подменил юношу своим соглядатаем. Забурлил Мирно всякими сомнениями, и начавшийся веселый неделовик обещал стать днем мрачных неожиданностей.
– Где княжич? Пущай сюда грядет! – потребовал Кряж. Он жестом остановил толпу с подношениями. Его дребезжащий старческий голос далеко разнесся над головами макошан, переминавшихся с ноги на ногу. Люди в глубине души расставаться со своими подношениями жалели и желали поскорее исполнить свой долг, поклониться богам, да и вернуться к своим обычным занятиям. Обычным же занятием в репник было хождение в гости, сватовство, опробование свекольной и медовой браги, то есть такие дела, которые не терпели отлагательств. Непредвиденная задержка не всех обрадовала. Впрочем, многим было любопытно увидеть воскресшего княжича.
Вот заколыхалась людская масса, расступилась. На площадь перед теремом ведуна вышла Олена со своими родителями и двумя младшими братьями. Все они немного смутились, поскольку соседи отстранялись от них и смотрели подозрительно. Княжича с ними не было. А ведь слух пошел, что теперь, где Олена, там и княжич! Бабы шушукались, перемигивались, мужики кряхтели.
– Здесь я, люди добрые! – раздался юношеский звонкий клич с другой стороны площади. – Любите меня, жалуйте или на дверь укажите!
Человеческая стена раздвинулась, и навстречу старикам выступили Солнцедар и почти вся вчерашняя компания. Впереди всех, по своему обыкновению, подбоченясь, шла Баянка в яркой красной рубахе, спускавшейся до пят, как полагается приличной замужней макошанке. Но на голове её желтел свежий венок из золотых одуванчиков. Когда только успела сплести? А веночки уместно лишь девушкам примерять. Словно бы вызов бросала Баянка Олене, которая голову свою повязала простой белой косыночкой. За наглой Баянкой семенил её смирный муж Юско Жердяй. Он нес в дар ведуну сверкающее медное блюдо, по краям которого умелец искусно вычеканил обережные руны от ядовитых яств. Рядом двигались Болибок и Солнцедар. Они вдвоем тащили бочонок хмельного меда, дар от семьи Болибока. Наособь, как всегда, обнявшись, шли Гарна и Баско. Охотник нес полый, окованный среблом, турий рог, намереваясь пожертвовать этот ценный сосуд богам и, возможно, тут же испытать его в деле с помощью содержимого Болибокова бочонка. Позади маячили ещё несколько молодых парней в меховых душегреях, которые, судя по благодушному выражению их лиц, уже приняли сторону Солнцедара и спозаранку промочили горло Болибоковой брагой за здоровье княжича и во славу добрых богов.
Ведун шагнул навстречу княжичу, повелительно протянул руку:
– А поворотись-ка сынку! Эка, вырос-то, отроче, волосья отпустил по-девчачьи. А брады-то, я чаю, ещё не чесал? Наш, не наш? – Кряж взглянул на других старцев. – Судите, побратимы.
Солнцедар до земли поклонился старикам, которые уставились на него злобно и растерянно, будто совы солнечным днем.
– На чьем пне вырос, грибок незнаемый? – спросил Шерстипуд юношу. – Ты чьего роду-племени?
– Я, диду Шерстипуд, сын князя Благослава, убиенного ворогами семь лет назад. Значит, я по правде – князь палисада Мирно и всех макошан от Славутича до Вльги.
– Всех макошан? – переспросил Шерстипуд ехидно. – А сестер твоих как величали?
– Я верю, что живы они и сейчас их всё также зовут, как и матушка нарекла: княжна Богумила и княженка Лыбедька.
– А братца свого помнишь?
– Братца не привела мне Мать-Макошь. Не дала она другого сынка моему тятеньке, окромя меня.
– Ну, довольно, Шерстипуд, куражиться, – угрюмо прошамкал Вран. – Ты же видишь, что это Солнцедар перед нами. Молчи же. Мой черед глаголить. Где же ты пропадал, юнош?
– Странствовал я, диду Вран.
– Далече странствовал?
– Далече, диду Вран, а и поблизости люди добрые меня ютили. Время так и утекло незаметно. Глядь, пора в родной палисад ворочаться…
– Что же ты раньше не объявился, али путь домой запамятовал? – вмешался Шерстипуд. – Теперь-то тебе у нас негде и ухо ночью приклонить. Терем княжий занят!
– Нашел малый уже, где ухо ночью греть! – выкрикнул кто-то из толпы.
– А, может, и не только ухо? Олену спросим! – предположил кто-то ещё, смешливый и дерзкий, и Олена покраснела, а родители её попятились, всей семьей с ребятишками пытаясь слиться с толпой, но люди не хотели терять из виду отличившихся героев молвы, расступались, посмеиваясь.
Отец Олены, широкоплечий приземистый Грязко-Гончар, прорычал:
– Будет вам девку-то срамить, не разобрамшись! Очи-то наглые отворотили бы, а то дам по сопаткам!
Люди, тем не менее, продолжали гукать и гыгыкать.
– Опасался я ворочаться к родному терему, старче, – ответил Солнцедар Шерстипуду. – Люди смирные надоумили, что, лишь возмужав, покажусь землякам полезным новоселом.
– Ну, добре! – воскликнул ведун Кряж и положил свои иссохшие бурые ладони на плечи Солнцедара. – Возрадуйтесь, макошане! Солнцу кланяйтесь, воздайте дары нашей охранительнице Матери-Макоши. Возвернула богиня народу нашему князя живым, невредимым, пригожим и могучим витязем! Гай!
«Гай! Гай!» – вскипело человеческое озеро, забурлило, заволновалось. Раз ведун признал в юноше князя, значит, власть в палисаде меняется. Но не тут-то было!
– Семь лет минуло, как проводили к богам мы тебя, Солнцедаре, во след погребальным кострам, сложенным для твоего отца, Благослава, и для павших в то лето гридней, – сказал, нараспев, Кряж. – А на твоем костре сожгли козленка вместо тебя. Ведь не нашли твоих останков в лесу, и следов твоих в палисадах не отыскали тогда наши гридни и степные воины за всю листопадь и озябь. И баяли охотники, что растерзали тебя звери.
– За матушку, сестер моих, и других макошан, взятых в полон, коз на костры не возводили, я чаю? – перебил ведуна Солнцедар.
– Полонили их злодеи! Это мы точно изведали, – ответил Шерстипуд. – Сказано: кто в полон угодит, тому бог пособит! Живых же не хоронят.
– И теперь, – завыл Кряж, – По заветам предков, раз не из полона ты вернулся, а из странствий в иные земли, и всесожжением жертву за тебя боги обрели, которую обратно уж не вернешь, то весь солнцеворот поживешь ты, Солнцедаре, в Мирно простым пахарем либо гриднем. Дадим срок богам явить знамение. А в следующий репник учиним мы суд по всей земле макошанской, кому княжить в Мирно. А теперь, ступай, юнош, куда-нито. Продолжим, люд честной, репничать! Гай!
«Гай! Гай!» – закричали из толпы.
– Такова наша правда, – поддакнул Вран, а Шерстипуд кивнул утвердительно и развел руками.
– Спасибо, старче, – поклонился Солнцедар ведунам, – за мудрый приговор. Я правду сколотов не забыл: полезного пришлеца мы милуем, а вредному – не поздоровится. Возьмите и от меня в дар богам скромную виру.
Юноша положил на блюдо, принесенное Юско-медником, блестящую лепешечку среблы, отступил и смешался с толпой. Некоторые макошане трепали юношу за рукава рубахи, ущипывали за плечи или одобрительно дергали за ремень холщовой ладунки. Людям глянулся этот широкоплечий длинноволосый новосел. Но основная масса народу была увлечена движением на капище. Идолу не терпелось вкусить кровь жертвы, а ещё не все дары были сложены к ногам ведуна, не все пересмотрено и запомнено старейшинами. А солнце незаметно поднялось высоко и припекало во всю мощь своего золотого лика. Люди изнемогали от жары в безветрие, покрылись потом, источая тяжелый дух, но терпели муки безропотно.
У капища на вершине Святого холма сгрудились все мирненские гридни в легких доспехах и островерхих кожаных шеломах, скрывающих лицо. Как только из ворот палисада показалась толпа макошан, возглавляемая Кряжем и седобородыми старцами, гридни выстроились в шеренги по обе стороны тропы. Воины сулицами своими образовали ограду. К темноликому идолу пропустили лишь старцев и нескольких их подручных, ведших черного козленка. Тот упирался и мекал, предчувствуя недоброе для себя развитие событий.
Весь остальной народ заполонил склоны холма плотной пеленой, как будто сизая тля облепила сочный бутон розы. Застыли тихо, стараясь не пропустить мимо ушей заклинания и веды, изрекаемые Кряжем, не чавкали припасенными лепешками, не грызли сушеную рыбу, а кто икнет или раскашляется, того соседи пихали под дыхало острыми локтями, пригибали к траве.
Старцы хлопали в ладоши и били в бубны, звенели медными бляшками, ладно дудели в свистульки. Кряж подвывал и потрясал своим посохом, обращаясь к древним и могучим силам природы:
– Внемлите мои веды, Род, Макошь и Перун. Го-голову свою в вор-ворота ваши сую! Приговариваю. Не откуси, не отхвати, не отъемли! А одари, а похвали, а вразуми!
Кряж вприсядку обскакал вокруг идола с прытью, которую трудно было ждать от дряхлого ведуна. Но на то он и ведун, чтобы чудеса являть мирянам!
Прежде всего, Кряж потребовал от богов, оградить макошан от главного их неприятеля:
«Почтим Макошь-Судьбопрядицу
с подидильника по медуницу-тяпницу,
в сузаботу-то – вдвойне,
в неделовик – вчетверне.
Колдуну и колдунье,
ведуну и ведунье,
лешаку и русалице,
омороку и трясавице
на внуков Дажьбожьих,
макошан пригожих,
ваши лики чтящих,
дары вам приносящих.
Завяжите цепями каменными
Велеса, врага окаянного!
Зла не мыслите, не ждите
от красной девицы,
от черной вдовицы,
от русого и чернявого,
от рыжего и косого,
от одноглазого и разноглазого,
И от подземельной нежити!
И чтоб Велесу – не жить ему!
Гай!»
Следующую веду, которую он протараторил ещё быстрее, Кряж посвятил источнику силы и пищи:
«Матушка, Сыра-Земля!
Из тебя мы рождены, из тебя телом сложены,
Ты нас носишь, Ты нас кормишь,
Ты нас от нечисти оборонишь.
Матушка Земля-Сыромолота!
Охрани твоих чадушек сколотов,
Одари нас к озяби не дурманом,
А богатым жнивьем, рогатым скотом,
Грибом-ягодой, и пьяном.
Направь стезею Рода!
Да будут дела мои – во славу Тебе!
Да минуют нас невзгоды!
Земно кланяюсь Тебе!
Гай-Ма!»
Ведун грянулся на землю и стал истово целовать её, но не истоптанную, а ближе к идолу, где заранее постелил рогожку, по цвету не отличимую от почвы. Старцы также опустились на колени и поцеловали землю. Их примеру последовал и весь народ. Кто ленился гнуться или брезговал, того пригибали к земле соседи, шпыняли молодых и неповоротливых. Мужья своих брезгливых женок за косы тянули вниз сотворить ритуал. В толпе макошан отказников было совсем немного. Все же не первый раз участвовали в репнике и знали, зачем пожаловали на холм, и что ото всех требуется во славу богов.
Долго ещё бормотал, выкрикивал и декламировал заклинания Кряж, но приближалась очередь козленка выйти на первый план. Без жертвоприношения волхование не обрело бы силы. Четвероногого избранника судьбы двое пособников подвели вплотную к самому идолу. Козленок рыпался и мекал, не сознавая торжественности момента, выкатив глаза, мотал головой. Люди не слышали его возражений. Кряж громко возгласил:
«Духи-яви, духи-нави, силы прави!
Словом вещим заклинаемы!
Вы слетайтеся, собирайтеся,
Коло посолонь направляйтеся!
Чистые духи земли!
Чистые духи воды!
Чистые духи огня!
Чистые духи воздуха!
Собирайтесь на место на красное,
Охраняйте нас, нам помогайте!
Сей же миг, сию минулу
Козью кровушку полакайте!
А иншие, духи беспутные, прочь пойдите –
Туда, где Дажь не светит,
Куда Дидила не глядит,
Где Мать-Земля не родит,
Куда Джива-Богиня длань не прострет,
Где славу богам не поют,
Где правых слов не рекут!
Из нашего кола изыдите,
Яко пропадом пропадите!
Во имя Рода, Перуна и Макоши!
Взамен крови предков чистой,
Козлятину накося выкуси!
Да будет по слову сему!
Гай!»
И выкрикнув последнее слово, Кряж взмахнул откуда ни возьмись появившемся в его руке медным лезвием. Ловко вонзил ведун острие в шею козленку, привычно, натренированно, как взмахивал он за каждое лето по много раз. Козленок захрипел, потому что мекать с перерезанным горлом зверь уже не мог, красный поток из вен и артерий пенной волной хлынул на древесину. Передние колени маленького существа подогнулись, и он, уже мертвый, сковырнулся к подножию идола.
«Гай! Гай!» – неистово взревела толпа.
– Гай! – крикнул Солнцедар и обвел глазами своих новых приятелей.
– Гай! – пронзительно завизжали Баянка и Олена, запрыгали и воздели свои золотые косы к небу, а им вторили басовито Юско, Болибок, Баско. – Гай! Гай-Ма!
– Гай! – пропела, опустив глаза, побледневшая Гарна, судорожно вцепившись в локоть своего жениха.
– Свершилось! – вздохнул Баско. – Полдень. Боги сыты, я чаю. Пора и нам отведать, что в репник положено. Потчевать тебя, Солнцедар, будем ныне мы с Гарной. Не откажи, ведь завтра охотиться нам вместе. Не запамятовал?
– Почему я должен отказываться? Я голоден, как озябный хорт, по правде говоря.
– Тогда – все к нам, – поддержала жениха Гарна. – И ты, Юско с Баянкой, и ты, Болибок с Оленой. Только у меня самой, кажется, яства в рот не скоро полезут. Не люблю я крови.
– Ахти! А я земли нализалась, дуреха! – воскликнула Баянка. – Побегу сперва к реке рот полоскать. Да и жарища нестерпимая. Взопрела! Не окунуться ли? Кто со мной?
– При свете заповедано, Ладушка, – проворчал Юско. – Соромно.
– Да ладно! Я в кустиках или прямо в рубахе окунусь. А ты гляди, чтобы не глазел кто чужой, муженек!
– И я пойду на речку, – поддержала подругу Олена. – Юско нас обеих оборонит от чужих очей. От сглаза. Ась, Юско?
– Чаво-сь? – отозвался Юско и запыхтел недовольно. Все понимали, что меднику хотелось поскорее усесться за гостеприимный стол охотника и пустить по кругу бычий рог с освежающей медовой брагой.
Народ потек с холма, рассыпался кто куда. Старцы возвращались в Мирно последними. Кряж своим острым медным лезвием располосовал козленка, вырезал сердце, печень, селезенку, почки, легкие. Отделил куски мяса от костей. Все это проделал он почти мгновенно. Каждый старец получил свою долю, завернутую в полотно. Оставшиеся потроха, голову и шкуру ведун велел гридням спалить на костре в жертву богам. Хворост заранее был припасен на капище. Стукнули кремешки, и через минулу тяжелый смрад горелой шерсти и плоти, потек с холма на берег Ускола.
Вран, поравнявшись с одним из гридней, прошептал:
– Зайди в мою земляну ныне. Да поскорее.
Воин кивнул шеломом.