Князь Солнцедар. 18.
Глава 1. Дым отечества. Окончание.
Словарик и справочник мер и весов
Несколько парней, отстранив девушек, нахмурившись, обступили Солнцедара, обдав его давно забытым и таким родным духом медовой сурьи.
– Вы погодите, люди, сразу голову отрывать. Обратно её ведь мне не напялите! – примирительно заметил Солнцедар.
– А ты не страшись, чужак, – усмехнулся Баско. – Голову тебе я отрывать не стану, только уши оборву. Нюхни-ка моего кулака!
Баско поднес огромный и черный от костровой золы кулак к лицу Солнцедара.
– На кулачках? Это любо, – тихо сказал Солнцедар. – Я не противлюсь тому, но спервоначала предлагаю силой помериться на мизинчиках.
– Это как? – заинтересовались парни. Не всем из них хотелось затевать кулачный бой с пришлым силачом.
– Подойди-ка сюда вот ты, – попросил Солнцедар приземистого детину-шутника, который оставался у костра, делая вид, что раздувает пламя и собирает уцелевшие печеные репы. – Да, ты, который погрузнее. Тебя как звать, друже?
– Меня-то? Болибок.
– Ты, Болибок, хватайся за мой мизинец на шуйце. Я его согну. А ты, Баско, бери меня за мизинец на деснице. И тяните каждый к себе. Да во всю моченьку.
– Оторвут они тебе пальцы, юнош, – пожалела Солнцедара черноглазая девушка, кутающаяся в темно-красное полотно и раньше не проронившая ни слова. - Чем после в носу ковырять?
– Не твоя забота, Гарна. А и оторвут, – развеселилась Баянка в ожидании небывалого приключения, – беда невелика. И беспалого бабы полюбят, лишь бы главный пальчик на месте сохранился.
Парни и девушки засмеялись. По-видимому, понял Солнцедар, эта Баянка, которую он смутно припоминал из далекого своего детства, любила и умела смешить сверстников острым словом или прибауткой, которых знала целый тюк.
– Готовы? Так тяните! – приказал Солнцедар, согнув руки. – Что же вы не тяните?
– Мы тянем, – запыхтел Болибок, – да лапти скользят!
– Хорош же и танцор, которому лапти мешают! – подбодрила поединщиков Баянка. - Ты меня, Болибоче, на ладинец не зови. Лапти растеряешь!
И другие девушки, и парни загомонили, заулюлюкали, некоторые в пользу юного силача. Поединок всех увлек, только Баско раскаялся, что теперь его могучую руку односельчане перестанут побаиваться.
Всем показалось, что вот-вот мизинцы Солнцедара разогнутся, и локти его стали распрямляться, но в этот миг Солнцедар поднял руки вверх. Как подымал мешки с песком у пещеры Груздя или подросших кабанят, пробегая по тихому лесу. Баско и Болибок повисли.
– Ну, а теперь лапти не мешают? – прохрипел Солнцедар, обращаясь к Болибоку.
Зрители ахнули. Болибок отпустил мизинец Солнцедара, ощутил ногами землю и сказал:
– Нечестно! Мы сей боротьбе не обучены, туды-сюды!
Все засмеялись. А Баянка дернула толстяка за рубаху:
– Ступай, борец, в костер подуй. Ни туды ты, ни сюды не годен! Репу-то печь тебе самое место? И Юско мой тебе пособит.
Здоровяк Баско также отцепился от Солнцедара, который так и стоял, победно вскинув руки.
Девушка в красном платке обняла Баско за талию, повернула его растерянное лицо к себе, поцеловала в нос и, стрельнув глазами на Солнцедара, прошептала:
– Это тебе не зубров рогатиной шпынять, ладо мой! Мирись с витязем, да тяпнем по чарке меду.
– Чей ж ты юнош, и куда путь держишь? – вновь спросила Баянка, прильнув к плечу Солнцедара и заглядывая ему в очи. – Хоть и безус, а крепок ты не по годам, я чаю. Я бы спробовала тебя, да муж осерчает. Робею!
Все девушки засмеялись. И мужчины заулыбались добродушно. Лишь долговязый Юско, вероятно, свыкшийся с откровенными шуточками свой супруги, махнул на всех рукой и беззлобно выругался.
– Эх вы! – ответил девушке Солнцедар. – Люди Мирно беспамятные! Обидно мне. И от тебя мне обида, Баянка-Насмешница, и от тебя Баско-Зверогон, и от тебя, Гарна-Черноглазка. Я же младше вас, может, на два-три солнцеворота всего. В детстве озоровать вместе доводилось. И вы меня не признали? Кроты безглазые! Солнцедар я, княжий сын.
– Солнцедар! – наперебой заохали все и отпрянули. – Не боги ли тебя с небес отпустили? Ты ж умер, Макошь знает когда!
– И впрямь Солнцедар, – воскликнула Баянка. – А мы чаяли: пропал ты, сгинул. Тризничали в Мирно в озябь того лета страшного. Ещё детьми же! Столько седмиц тебя гридни шукали с теплыни по озябь. Все земли объездили, все палисады, с ног сбились. Тогда козленка сожгли вместо тебя на костре. Так Кряж велел. Но ты и вырос же, юнош! И пригож, и силен! А, бабоньки? Люб вам такой князь?
Баянка ущипнула Солнцедара за локоть, словно бы стараясь увериться, что могучий княжич - не призрак. Все девушки радостно защебетали: «Люб! Люб!»
– Чего ж раньше не вертался? – угрюмо спросил Юско. – Наши гридни семь пар лаптей сносили, по чащам да ярам тебя выглядывая.
– А вы, люди добрые, я чаю, так без княжьей руки и живете? Или с посадником чьим-нито? Лельничаете и бражничаете? По то князь не надобен! – Солнцедар не стал отвечать, отшутился. Слишком сложен и долог вышел бы ответ. Возможно, предупреждал Груздь, жизнь сама прояснит людям эту тайну.
– Кряж вождем у нас. Ведун среди народа правду правит и богам молится. Строг он, но справедлив. А всем – и ладно! А князя где ж взять, туды-сюды? Князья на дубах не растут! – объяснил Болибок.
– Обнимусь завтра со стариком! – вздохнул Солнцедар. – Признает ли меня он, не ослеп ли?
– Этот Кряж всех нас переживет, – пискнула Гарна.
– Теперь узнал и я тебя, княже, – смущенно пробормотал Баско. – Не гневайся, что поднял на тебя свой кулак.
Помолчав, добавил:
– Туры поле вытоптали. Хочешь пойти с нами этих туров гонять?
Солнцедар утвердительно кивнул:
– Но не завтра, я чаю?
– В подидильник пойдем.
– Добре, Баско. Я с вами. Мне сулица найдется в Мирно? А то ведь все мое – туто-тко.
Солнцедар тряхнул своей котомкой. И молодежь загомонила: «Найдем! Найдем! И сулицу, и лук со стрелами!»
А девушки зашушукались, фыркая, добавили: «И женку!»
– Где же ты жил-бедовал, княжич? – любопытствовала Баянка, вторя своему мужу.
– У лешего на дубе желуди грыз, да у кикимор в болоте лягв отведал! Да не смейтесь, земляки. А по правде – много где. Приютили меня, скажем, люди добрые в Козьем Доле. Там и вырос. Родом клянусь.
– В прошлую листопадь были мы в Козьем Доле, гридней в дружину созывали, а тебя не видели тамо-тко, – деловито встрял в разговор Болибок.
– Я в ту пору далеко уж был, странствовал, а теперь вот домой воротился. Прúмите? Если и не князем, так в гридни возьмут меня в Мирно?
– Примем! – кивнула Баянка и подмигнула. – Отчего же не принять такого гарного витязя?
– Выпьем же мировую чарку! – предложил Болибок и дернул за рубаху Баско. – В твоей баклаге ещё много сурьи?
– Наливай! – скомандовал Баско.
Сей же миг наполнили хмельной сурьей резной деревянный черпень, с телячью голову размером, и пустили по кругу. Молодежь по очереди отхлебывала. Те, кто постарше утирал усы рукавом рубахи, а девушки – косами. Когда черед дошел Баянке пить, её за локоть дернул Юско, сказал ворчливо:
– Не довольно уж тебе браги-то, Лада моя? Не красит сурья женщин! Пойдем домой. Чай, гридни ворота вот-вот запрут! Не до рассвета же тут валандаться.
Молодая женщина капризно отдернула руку, едва не расплескав остатки браги.
– Как запрут, так и отопрут, – огрызнулась. – Вся молодь нынче лельничает на берегу. Не запрут в эту ночь ворота гридни. Сами уж набражничались, как не дай Велес врагу! И спят, небось.
Самая юная из сидящих у костра, в пышном венке из полевых цветов на растрепанных русых волосах, не пила мед по младости лет, но с улыбкой протянула черпень Солнцедару и молвила:
– Испей нашей сурьи сладенькой, гостюшко-княже!
– Ты и сама, как Сурица, дева. Глянуть, так и охмелеть молодцу. Как звать-величать тебя, пригожая?
– Ой! Олена я. Дочь Грязко-Гончара. Гончаринка, стало быть.
– Ох, девоньки! – всколыхнулась Гарна. – Как же быстро лета летят! О прошлом-то лете меня Сурицей, дароносной дщерью Дажьбога, нарекали молодцы. А ныне уж и новая Сурица подросла.
– А ты, Гарна, нос не задирай. Когда-то и мне венец Сурицы на косы возлагали, – окоротила черноглазую подругу Баянка. – Даст Мать-Макошь, и опять венец мне достанется. Тяжко мне сейчас с Оленой тягаться по то, что высосал мою красу ребятенок.
– Ну, что нового в Мирно, люди добрые? Сказывайте! – спросил Солнцедар, отпив браги.
– Тю! – воскликнула одна из девушек. – Ты ж, поди, пять или шесть солнцеворотов странствовал? Значит, тебе все будет ново.
– Постой, – перебила её Баянка. – Я глаголить хочу. Начнем с последнего главного. В следующую сузаботу свадьбу играем: Баско и Гарна миролюб учинят!
– А ты, Баянка, давно ли жена Юско-Медника? – перебил Солнцедар. – Но, зрю я, все никак не угомонишься.
– Уж два лета женаты мы, – опередил жену с ответом Юско. – И сынок у нас.
– Как нарекли?
– Белотуром. В меня он пошел, светленький, – сказала Баянка. – Значит, и вырастет могучим, как тур, раз в меня! Он сейчас с Юскиной матушкой.
– А ведь не её печаль – твое чадо качать! – усмехнулась Гарна. – Не на лельнике тебе место, птаха златовласая, а в семейном гнездышке.
Баянка ничего не возразила, лишь глянула на Гарну по-совиному и, тяжело вздохнув, продолжала:
– Мамо Юскина в нашей земляне живет. Она за малым присмотрит, пока мы с мужем моим лельничаем. Известно, дело молодое! Что же не купаемся мы, девки? А ну-ка я воду первая изведаю. Вы, мужики, у костра побудьте. Соромно ведь у всех на глазах окунаться. Я же теперь – мужняя, а муж не велит при всех рубаху скидывать.
– Не муж, а боги так заповедали, – поправил супругу Юско. – Кряж про то глаголил!
– Мы тоже спытаем водицу! – воскликнула та, которую звали Олена. – Лельник – не лельник без ночной купели.
И всей гурьбой девчонки и молодые женщины босиком устремились от костра к реке, раздвинули кусты, скинули свои кокошники, кулемы, рубахи. Побросали венки в воду. С визгом, смехом и плеском, острословя, роняли девы свои белые тела в черную гладь реки. У высокого берега глубина Ускола была сразу в рост человека, так что в мгновение ока лишь мокрые макушки девушек виднелись из воды.
Мужчины, конечно же, наблюдали за своими подругами, и когда купальщицы отплыли на некоторое расстояние, тоже изготовились нырять.
– Окунаться будешь? – спросил Баско Солнцедара. – Или русалок робеешь? Я чаю, в дальних палисадах уж помял ты девок, а в лесу - кикиморок?
– И русалок тоже, – отшутился Солнцедар. – За костром присмотрю, а вы плывите.
Луна не пробивалась сквозь пелену туч, затянувших небо до горизонта. Настал част (част - единица времени у древних, одна шестнадцатая коловорота) Велесовых чудищ: макошанам вредить, злые шутки над задремавшими людьми учинять. Лишь отдельные костры вдоль берега багровыми кругами раздвигали ночную тьму. Вода в Усколе ещё не успела прогреться, и спустя всего несколько минул (минула - единица времени, составляющая 1/90 долю часта) самые робкие пловчихи повернули обратно к костру. А за ними и парни, которым без девушек плескаться не хотелось. Искупавшиеся и посвежевшие люди выкарабкивались на берег и, аукаясь и поминая Велесовых слуг недобрыми словами, в тёмных кустах с трудом отыскивали свою одежду. Молочными бликами в лиловых ветках ивняка мерцали колени и плечи девушек, которые суетливо спешили укрыть свою прелестную наготу слоями полотен.
Мужчины же торопились согреть свою утробу запеченными в углях репками и остатками сурьи, булькавшей в деревянных баклагах и глиняных амфорах. После чего пристали к Солнцедару с расспросами о тех краях и селениях, где парню довелось побывать. Знание симии позволило княжичу живописать картины жизни племен в дальних землях, пожалуй, подробнее, чем могли бы поведать торговцы-караванщики.
– Есть в Козьем Доле красны девицы? – поинтересовалась Олена. – И как они волосы заплетают: в одну косу или в две?
– Девушки заплетают в две или даже в четыре косицы, – сказал Солнцедар. – Густогривые тамо-тко девы! А вот парни тамошние, кто поволосатее, – в одну, как я. Или вовсе бреют макушку себе навроде репки печеной.
– Меж козьих пастушек красавиц нет, – заметила Баянка. – Гости давеча глаголили, там-де у всех девок, как у коз, носы длинные и бороды растут не там, где положено.
– То – кривда, Баянка, – возразил Болибок. – Видел я и в Козьем Доле пригожих дев.
– Пригожих? В жены гожих? – перебила его Олена. – Так и женился бы тамо-тко!
– Хоронятся по своим землянам, девы, – смутился Болибок. – Родители у них строгие, туды-сюды.
– А ведь жить тебе негде, Солнцедаре, – подала вдруг голос Гарна. Она, закутавшись после купания в свой красный плат, сидела на траве, прижавшись к обнявшему её за плечи жениху, и перемешивала прутиком угли вокруг лениво тлеющего пня. – Княжий терем ведун не уступит тебе, я чаю?
– Я не в княжий терем иду, славные макошане. До утра частей уж немного осталось. Притулюсь хоть у гридней под навесом у частокола, хоть у добрых людей в овине. А уж завтра обнимусь с Кряжем, и он укажет мне приют.
– Возьмем княжича к нам, Юско? – предложила Баянка. – У нас в овине сена ещё полно, в озябь скотиной не сжеванного.
Юско неодобрительно покачал головой. Возразил:
– Смрадно у нас, Лада, для княжича-то. Сено сопрело.
– Тогда, ко мне пожалуй, княже, – сказал Болибок. – В моей земляне деток нет, лишь тятя с матушкой. Никто нам почивать не помешает. И бражничать, коли душа запросит, тоже, туды-сюды.
– Или к нам, – перебила его Олена. – Если не в земляне, так в овине. Сенцо и у нас найдется, но не прелое, а духмяное, сухое.
– Храни тебя Мать-Макошь, Олена-свет! – поклонился Солнцедар. – Я люблю почивать на духмяном укосе.
– И я люблю на сене, – сказала Олена и, смеясь, подмигнула юному витязю. – А тятька мой добрый, да и сон его крепок.
– Жужелица ты, Оленка, – проворчала Баянка, но бедовая Олена пропустила упрек мимо ушей.
– Ну, так и веди, красавица. Только бы тятька твой меня дубинкой не угостил, как поутру в своем овине с голоногой донюшкой-красавицей узрит!
– Каков Ярила к нам в палисад пожаловал! – хмыкнула Гарна. – Сам не знамо на что годится, а уж стремится обнять юницу!
– Вообще-то нет, не узрит, – замялась Олена, зарумянилась и уже совсем тихо на ухо юному витязю шепнула. – Уж я в земляне досплю сегодня, княжич, не прогневайся. Двоим в нашем овине тесно-тко.
– Светает! – вздохнула Гарна. – Отведи меня до земляны, Баско. Не ровен час, забранятся мои тятенька с матушкой!
– Мы все пойдем! – продолжала Баянка. – Пора уже и восвояси.
Костер догорал, восходный край неба светлел, хотя тучи той волшебной ночи ещё один-два часта, неожиданную встречу молодым жителям Мирно. И все прочие любители ночных купаний от своих угасающих костров потянулись к воротам палисада. А иные так и задремали у потухающего огня. Сторожевые гридни поругивали запаздывающих гуляк, торопясь окончательно затворить ворота, чтобы успеть самим прикорнуть под навесом у частокола. Гуляние затихло. Начинался последний день седмицы – неделовик, день молитв, волхования, принесения жертв богам, день ведуна Кряжа.