Белгородская рапсодия. 20.
Глава 9. Проклятие мертвого калеки
Федор и профессор Грудинин приняли самое активное участие в раскопках. Ко дню их приезда уже вскрыли несколько захоронений. Копатели обнаружили, что потревоженная строителями подземная река, и в самом деле, начала подниматься и заливать глубокие могилы. Грудинин с большим энтузиазмом переписывал арабскую вязь и персидские значки с камней, которые обнаруживали ученые и поднимали слой за слоем. Старый профессор тут же переводил эти письмена, и Герасимов очень хвалил его за помощь, даже хотел отправить телеграмму в Белгородский институт с благодарностью, но Грудинин умолил его из личной скромности не афишировать свою роль в самаркандской эпопее. Чтобы другие белгородцы не позавидовали профессору - первооткрывателю (или гробокопателю).
Федор подружился с молодым фотографом и кинооператором Маликом Каюмовым, который фиксировал на пленку все этапы раскопок. Федор сам хорошо умел фотографировать, но не взял свой фотоаппарат. Долгие вечера они просиживали в чайхане, каждый рассказывал о своем, а все вместе складывалось в мозаику жизни, любви и самоотверженного труда комсомольцев в молодой советской стране. Каюмов, конечно позавидовал Федору, что его любит и ждет на родине красавица. Малик ещё не был женат, хотя варианты невест были, однако же, традицию калыма никто в Узбекистане не отменял. «Заработаю на раскопках, — успокаивал себя Малик, — и в сорок втором году точно женюсь».
В одной могиле нашли скелет без головы. Череп лежал у плеча трупа.
— Очень хорошо! — воскликнул профессор Кары-Ниязов.
— Что же в этом хорошего? — спросил дежурный милиционер. — Человек знатный, уважаемый, раз здесь покоится, а ему кто-то голову отсек. Поножовщина в чистом виде!
— Это могила Улугбека, внука Тимура, — пояснил Грудинин. — Он правил обширной страной, но увлекался астрономией. Написал справочник о вселенной, намного более точный, чем европейские звездные атласы того времени. Государственные дела забросил. Его старший сын нанял убийцу. Наемник отрубил Улугбеку голову. И вот вам улики к заказному убийству, совершенному пятьсот лет назад.
— Я читал, что и Александра Македонского отравили, — вставил слово кто-то из историков.
— Александр Филиппович Аргеад (фамилия у него такая — Аргеад) из Македонии, — зло возразил Грудинин, — умер от малярии. Об этом есть точные сведения в его жизнеописании. В то время в Вавилоне, который, как все знают, построен среди тропических болот, очень размножились малярийные комары. А уж если говорить о Тамерлане, то я склоняюсь к мысли, что его и в самом деле отравили китайские диверсанты.
— Как это доказать? — спросил профессор Кары-Ниязов. — Не много ли вы на себя берете Федул Фролович?
— Товарищ Кары-Ниязов, — усмехнулся Грудинин, — не надо быть историком, достаточно знать математическую логику. Вы — математик, поймете. Пусть вот товарищ милиционер нас рассудит. Этот Тамерлан был высоченный и здоровенный детина, красил волосы и бороду хной, как ассирийские древние владыки. Да, он был в юности покалечен, хромал. Но всаднику хромота не помешает перемещаться по планете. И Тимур здесь, в Самарканде, надо сказать, никогда долго не засиживался. Нукеры Тамерлана всех соседей победили и убивали людей без счета, даже турецкого султана Баязида Молниеносного, хотя тому помогали европейские закованные в броню рыцари, конные лучники Тамерлана тоже разгромили, и посадили в клетку. Вообразите. И вот этот хромоногий Мойдодыр затевает великий поход для разграбления Китая. Весь мир об этом знает, все дрожат и радуются, что в ближайшее время китайцев эмир будет убивать, а уж прочих после. В 1405 году конница Тимура двинулась на восток. Тимуру 68 лет. Он крепок, ум его ясен. И вдруг — смерть после тяжелой и непродолжительной болезни. Неведомой болезни, подчеркиваю. Хорошо бы в костях этого покойника поискать мышьяк или сурьму. Растительные и рыбные яды, готовить которые в совершенстве умели китайцы, за пятьсот лет, к сожалению, разложились. Но обстоятельства дела так и вопиют: «Кому выгодно?»
— Запутанное дело, — сказал милиционер. — Срок давности, опять же, истек.
Окружавшие их археологи засмеялись.
— Да, срок… А тогда-то никто не расследовал, — заключил Грудинин. — Всем в окружении Тамерлана надоели тяготы военной службы. Тело мертвого вождя забальзамировали, положили в оббитый серебром гроб из эбенового дерева и отвезли сюда, в Самарканд. Мавзолей Гур-Эмир представляет собой восьмиугольное здание, в котором стоят надгробные плиты великих покойников. Сами же гробы поставлены ниже, в подземелье. Туда ведёт низкий вход со ступенями. Погреб сложен из простых кирпичей без рисунков и украшений. В нем стоят семь каменных гробов, один из которых и принадлежит Тамерлану, а ещё один — его духовному наставнику по имени Мир-Саид Барака. Давайте их уже пооткрываем, в Москву отвезем останки, и, может быть, криминалисты приоткроют завесу тайны. А товарищ Герасимов воссоздаст их лица, как это у него хорошо получается с русскими черепами.
— В субботу откроем, — ответил Герасимов, польщенный похвалой профессора Грудинина. — Приедут члены правительственной комиссии из Ташкента. Надо их подождать. Пятьсот лет ждали, ещё день потерпим.
— Я боюсь, что вода затопит гробы, — сказал Грудинин. — Впрочем, ни сказочному «рубину власти», ни волшебному «мечу силы», которые по легенде спрятаны вместе с мумией Тамерлана, вода не повредит.
В пятницу Федор получил очередное авиаписьмо от Гали, написанное утром в понедельник. Оно чрезвычайно расстроило студента. Уже не было на клетчатом листке арабской вязи «Люблю!». И содержательный текст не был краток. Из-под пера увлеченной девушки родилась короткая новелла, сильно смутившая Федю.
«Сегодня утром выпустили Веру и Шурика. На Веру смотреть страшно. У нее нет передних зубов. Шурик с перебинтованными руками. Уверяют они, что упали, когда спускались по лестнице в «пыточный подвал», то есть в кабинет следователя, конечно. Органам они ничего не открыли.
Тебя ищут из-за меня. А органам — (слово замарано) шиш. Хорошо, что ты спрятался. Отца я ненавижу. Почему из-за этого старика-профессора мы с тобой не можем быть счастливы? Мои знают, что ты мой муж. Я все рассказала. Так честнее. Это было что-то! Эвергрин посватался ко мне, тату разулыбался, а я им острым словом и так, и этак! Отца чуть кондрашка не хватила. Я бы не расстроилась.
Но больше всего я ненавижу саму себя! Неужели я такая дурная женщина? Скорее бы ты вернулся, милый. А ненавижу я себя вот за что. Страшно и стыдно вспомнить, но я (слово густо замарано) целовалась с Эвергрином. После ссоры он упросил меня пойти подышать ночным воздухом, успокоиться. Мы бродили с ним всю ночь, обсуждали создавшуюся ситуацию. Он очень добрый. Уж он-то не стал бы Вере зубы ломать. Мы пили коньяк (вообрази: я и коньяк!) в его номере в гостинице, потом он проводил меня до дома, и мы целовались, сидя на скамеечке под каштанами.
Прости, милый, я не поняла, как это произошло. Это не измена тебе, боже сохрани! Просто Игорь куда-то уезжает надолго. Он сказал, что если я за тебя выйду замуж, то он не обидится, хотя будет страдать, но на тебя не рассердится, и тебе, мол, Федор, не грозит с ним дуэль. Обнял меня и поцеловал на прощание. Я его пожалела, такого несчастного и отвергнутого, и, дура, ему ответила. Я ощутила какие-то новые чувства, но ничего не помню. Игорь усадил меня к себе на колени, шептал мне на ухо разные нежности, одурманил коньячным перегаром, и мне было сладко.
Мы целовались до рассвета. Но я ни на один миг тебя, мой рапсод, не забывала. Игорь пообещал, что будет ждать, пока я разлюблю тебя. Значит, он останется холостяком навечно. Так ему и надо. Я тебя, рапсод мой, никогда не разлюблю. Сочинил ли ты новый куплет нашей рапсодии? Ты напиши, что-нибудь дяде Ондрию и для меня. Хотя бы два слова. Докопались ли до клада? Не строят ли тебе глазки молодые узбечки? Может быть, ты их очаровал своим романсом о дамах различных мастей? Напиши мне искренне и нежно. Я должна знать о тебе всё-всё. За узбечку я тебя поколочу, но сразу прощу, и тебе будет так хорошо со мной, как ни с одной дамой любой масти!
P.S. До нашей свадьбы осталось 28 дней.
P.P.S. Перечитала письмо и хотела порвать его. Ты подумаешь, что я полная идиотка. Не стала рвать и переписывать. Считаю, между нами не должно быть никаких секретов. Если я — дура и развратница, то я честно тебе признаюсь. А ты меня, конечно, простишь. Не разлюбишь ты меня, такую капризную и упрямую? Я на это надеюсь и верю в наше скорое счастье. Твоя навеки, Июлька».
Сложив письмо, Федор побрел в чайхану по соседству с их раскопками. Смеркалось. Мулла Йолды-зов все слонялся по площади, посылая проклятия на головы археологов. Неугомонный психопат! Первые звезды подмигивали с небес. Вечные небесные светила пророчили Федору сложные отношения с Галиной, наивной и искренней рабой своих мимолетных душевных порывов.
В чайхане Федор встретил Малика Каюмова. Собственно, в Самарканде и пойти по вечерам было некуда. Все сколько-нибудь праздные тасовались у чайханщиков, в своеобразных парижских бистро, перенесенных на азиатскую почву.
— Эти старики ищут встречи с начальником экспедиции, — сказал Каюмов. — Они издалека пришли. Откуда-то с гор. Я сказал, что ты и есть главный. Поговори с этими дервишами. Ну, не товарищу же Герасимову их представлять!
— Что вам угодно, аксакалы? — обратился к старцам Федор, и Каюмов переводил ему их слова.
— Мы принесли из святого мазара эту волшебную книгу, — глухим голосом сообщил один из старцев. Они были в серых халатах и островерхих чалмах, с длинными седыми бородами, впалыми глазами и беззубыми ртами. Очень старые и похожи один на другого, как сосульки на весенней крыше.
Другой дервиш извлек из-под полы халата толстую книгу в деревянном переплете, открыл страницы с обратной европейскому порядку стороны книги, как это принято у арабов.
— Ну, и что тут сказано? — поинтересовался Федор. — Это касается истории Узбекистана?
— Они твердят, что в книге написано пророчество, относящееся к могиле Тамерлана, — перевел Каюмов.
— А когда же это написано и кем? — допытывался Федор. — И как старики дознались, что мы тут затеяли раскопки? Неужели «Правду» читают и в святом мазаре?
— Говорят, задолго до Тамерлана записано одним святым отшельником со слов самого Аллаха. Это древняя книга. Страницы пергаментные. — Каюмов ещё о чем-то спросил дряхлых узбеков. — А как узнали? До них донеслись молитвы муллы Йолдызова. Мистика какая-то.
— И я тоже считаю, что дело тут нечисто. Но книга-то здесь! Хорошо бы исследовать состав чернил, — сказал Федор. — Проклятие могилы Тамерлана… Проклятие гробницы фараона. Что же они предрекают со слов Аллаха? Наверное, что мы все, историки и археологи, умрем от неизвестной болезни?
— Они говорят, — переводил Каюмов, — что в книге описаны все сражения между народами, в том числе те, которые ещё не случились, но будут на земле. И специально подчеркивается, что вскрытие праха Тамерлана пробудит бога войны Сульде. Монгольского бога. Начнется Армагеддон.
— Это они из библии скопировали про Армагеддон, — хмыкнул Федор. — Товарищ Сталин гарантирует советским людям мир. На прошлой неделе ещё в газетах об этом писали. Никакой войны не будет. Провокаторы эти дедки. У всех народов были свои боги войны. Монгольского бога мы уже не испугаемся. Опасен сегодня лишь германо-скандинавский бог Тор. Он своим молотом, конечно, может сильно размозжить неблагодарные народы, давно не приносящие ему жертвы. Оголодал Тор.
— Что будем делать, Федя?
— Книга сама по себе имеет большую познавательную и научную ценность. На каком языке писали: на фарси, на арабском? Надо бы показать профессору Грудинину. Ты не мог бы, Малик, сгонять в гостиницу за Грудининым. За провокаторами я послежу. У меня пиала чая только налита, боюсь: остынет или кто-нибудь её подтибрит. Позови профессора. Он тебе, Малик, спасибо скажет. И хорошо бы этих путешественников сдать в милицию, чтобы не распространяли мистический дурман, паникеры. Они утверждают, что от перемещения камней в Гур-Эмире, начнется всемирное кровопролитие? Какая чепуха! Над Британией и во Франции, в Африке и на Ближнем Востоке, в Китае уже давно война идет, кровь льется. Какие мощи своих коронованных калек они-то там у себя потревожили? А и пусть буржуи друг друга режут. Ради этого я готов открыть десять могил Тамерлана.
Каюмов что-то сказал старикам и откланялся. Федор всем видом изображая значимость своей персоны под печальными взглядами старцев начал отхлебывать чай, заедая печеньем, и не заметил, как… уснул.
Грудинин, Каюмов и милиционер потрясли Федора за плечи, однако, студент не мог разъяснить, куда подевались дервиши со своей волшебной книгой. Решили обсудить чудесное появление старцев в субботу утром непосредственно на раскопках. Федор вернулся вместе со всеми в гостиницу, приобрел у дежурной несколько конвертов авиапочты, тетрадь, вырвал лист и принялся сочинять письмо возлюбленной. Но ничего остроумного не пришло ему на ум.
Федору не спалось. Он тихонько тренькал на гитаре, которую достал для него Каюмов, а профессор храпел, словно уезженный богатырский конь. Грудинин весь вечер радовался, что в субботу утром тайна могилы Тамерлана откроется его стариковским глазам, и уснул со счастливой улыбкой. Ради этого дня стоило жить историку и знатоку древних восточных языков.
Профессор не мог предполагать, что утром у самого мавзолея Гур-Эмир к нему подойдут двое в белых рубашках с закатанными до локтей рукавами, в одинаковых кепках и настоятельно предложат пройти с ними в черную «эмку». А Федор с юношеской прытью уже нырнет в это время в черный зев разобранного пола в могильном подвале, зацепит крючьями тяжелый камень. Он и не заметит отсутствия Федула Фроловича. Каюмов ярко осветит киношными лампами деревянный гроб Железного Хромца. Трудно будет разобрать в слепящих лучах софитов, кто столпился вокруг знаменательного места.
Под каменной могильной плитой обнаружат слой ганча, местного алебастра, а под ним ещё пять каменных плит. Наконец, откроется мраморный саркофаг, а в нем — гроб, обмотанный кусками материи с рисунками и надписями, вышитыми золотыми и серебряными нитями. Только в тот миг и хватятся Грудинина, который бы смог, как говорится "с листа", перевести загадочные могильные руны.
Откроют крышку. Внутри ученые найдут массивный скелет рослого покойника. На одной ноге коленная чашечка срослась с бедренной костью. Калека! А магические предметы, которыми предполагали завладеть археологи и сам товарищ Сталин, в могиле так и не найдут. Убедятся лишь в том, что в гроб уже затекла вода, и череп Тамерлана развалился на части.
Потом Федя будет долго искать профессора Грудинина, никто не сможет указать, где старик может находиться, и только к ночи Федор догадается, какое несчастье стряслось.
Федор никогда больше не видел Злого Федула, потому что в тот же день профессора отправили в Белгород через Москву. Так быстрее. Прицепили к составу теплушку без окон, пол в которой был устлан редкими клочками сена и подсохшим навозом. Вероятно, до этого в ней перевозили скот.
Один из конвоиров сказал:
— Вот тебе, старичок, поганое ведерко. Это параша. И старая газета — подтираться. Читай экономно. Вот тебе чайник с водой и буханка хлеба — паек. Вот тебе шинелька — укроешься ночью. В среду уже в столице будем. Только никуда не уходи! А если что захочется, то пиши прямо товарищу Берии.
Отсмеявшись, задвинули дверь и повесили замок на засове. Сами конвоиры ехали, как пассажиры, в отдельном купе без соседей.
Ни старый профессор, ни конвоиры не могли знать, что через три дня они не будут в Москве. Потому что утром 25 июня дальние тяжелые бомбардировщики гитлеровцев совершат налет на железнодорожный узел у станции Ряжск Первый вблизи Москвы, наугад сбросят бомбы, и одна из них вопьется в вагон с конвоирами и превратит его в исковерканную сталь и горелое дерево. Теплушка сойдет с рельсов под насыпь. Оглушенный профессор очнется ночью уже после обхода поверженного состава путейцами, начнет стучать, но никто его не услышит. Из ведерной ручки изобретательный старик соорудит нечто царапающее, проскребет и отдерет несколько досок. Его заметит обходчица по фамилии Сверковская, страдающая от того, что во время бомбежки контузило её маленьких детей, но не оставившая свой пост на дистанции. Обходчица поможет обросшему седой щетиной грузному старцу в шинели без опознавательных знаков, пропахшей нечистотами, выбраться из западни, обмоет, накормит и отведет, куда следует.
Линейные милиционеры, разумеется, не уведомленные о деле, возбужденном НКВД против профессора, поскольку им не положено знать секреты чекистов, выяснят, что с началом войны Белгородский учительский институт решили эвакуировать в Саратов. Грудинину поверят, что документы его утеряны в результате бомбежки, посадят на поезд в Саратов, где он найдет своих коллег, и где через время он будет осужден за самовольное оставление рабочего места в июне сорок первого года. На сей раз Грудинина отправят в Сибирь, где в канун 1942 года старик простудится и умрет. Но это уже другая история.