Саймон Шама. "Граждане" ГЛАВА II. Голубые дали, красные чернила. Часть 2

Оглавление.

Первая часть главы, в которой профессор дал нетипичный портрет Людовика XVI, охарактеризовал состояние французских финансов во второй половине XVIII-го века и описал "Генеральный откуп" - одну из ключевых организаций страны до революции.

4. Последние надежды: Ямщик.

Публичное банкротство - это состояние души. Конкретный момент, когда правительство решает, что ресурсы государства исчерпаны настолько, что оно больше не может выполнять свою самую основную функцию - защиту своего суверенитета, является совершенно произвольным. Потому, что великие державы никогда не переходят под внешнее управление. В какое бы ужасное финансовое положение они ни попали, за кулисами всегда будут скрываться ростовщики, готовые поставить их на ноги, разумеется, за определенную цену. Только недавно этой ценой стал своего рода частичный отказ от суверенитета, например, через предписания Международного валютного фонда. Ранее, в эпоху викторианского империализма ту же роль выполняли международные долговые комиссии, которые британцы и их партнеры натравливали на распростертые финансовые трупы египтян и китайцев. Для французской монархии в конце 1780-х годов момент истины, казалось, наступил, когда лопнули последние ожидания будущих доходов, способные обеспечить новые займы. И сами эти новые кредиты были необходимы лишь для обслуживания старых долгов. Казалось, что в этот момент технический аппарат оборота денег сломался. В то время еще не было международного финансового агентства, ждущего своего часа для того, чтобы взять на себя долг страны и диктовать условия его погашения. Зато был вернувшийся из Женевы Жак Неккер, чьи связи с международным финансовым рынком были самым близким доступным аналогом подобного агентства. Но только более популярная в обществе форма внутренней политической власти могла бы завоевать доверие, необходимое для обеспечения государственного кредита. Таким образом, финансовое спасение Франции зависело от политических перемен.

Это было очевидно для ряда правительств Людовика XVI, каждое из которых руководствовалось явной необходимостью реформировать сам способ получения доходов короной. Действительно, даже при Людовике XV это было самым насущным приоритетом генеральных контролеров финансов, но в течение 1750-х и еще более в 1760-х годах политический рычаг, который они использовали для проведения налоговой реформы, был рычагом абсолютизма. Снова и снова в 1760-х годах Людовик XV приказывал lit de justice (здесь имеется в виду Парижский парламент) прибегнуть к самой выразительной команде в королевском лексиконе: "Le roi le veult" (Так хочет король). Против этого приказа не было никакой апелляции.

Однако Людовик XVI, как и подобало его непоследовательному и добродушному характеру, взошел на трон, желая быть любимым. Эта мелкая страсть пережила даже мрачные хлебные бунты, которые тревожили первые годы его правления, когда бунтовщиков пришлось оттеснять даже от ворот королевского дворца в Версале (двор предусмотрительно эвакуировался). Поэтому он избавился от министров, отождествлявшихся с брутальным абсолютизмом его деда, и заменил их реформаторами, которые каким-то образом могли вызвать изменения. Изменения, которые должны были быть в равной степени политически либеральными и финансово успешными. Проблема заключалась в том, что все значительные правительства Людовика XVI имели различные представления о том, какой стратегии реформ следует придерживаться. Мало того, что их политика не была последовательной, так еще и каждый новый контролер финансов фактически определял свое правительство как полную антитезу своего предшественника. И в кадровом вопросе, и в предпринимаемых шагах. Излишне говорить, что это не принесло положительных результатов.

Существовало три классических способа, с помощью которых генеральные контролеры финансов справлялись с растущим долговым бременем французских государственных финансов: замаскированные банкротства, займы от внутренних и иностранных синдикатов, а также новые налоги. Последний генеральный контролер Людовика XV, аббат Террэ, использовал все три. Первый генеральный контролер Людовика XVI, Тюрго, от всех трех отказался. Вместо этого он предложил обратиться к либеральной экономической теории, в частности к физиократии, само название которой провозглашало ее "Господством природы" и, следовательно, чем-то неопровержимым и незыблемым.

"Секта" физиократов утверждала, что именно корпоративизм, регулирование и патернализм, то есть, тяжелая рука государства, душат производство и предпринимательство во Франции. Внутренние таможенные барьеры, ограничения на перемещение зерна и других основных товаров, тщательно разработанные пошлины и акцизы - все это должно было быть отброшено для того, чтобы экономика могла дышать чистым и пьянящим воздухом рыночного обмена. Безумный лоскутный узор косвенных налогов и сборов, действующих в одних и недействующих в других частях Франции, должен быть сметен и заменен единым налогом на имущество - impot unique. Это дало бы возможность земледельцам - единственным истинным производителям богатства - точно рассчитать свои издержки и нацелиться на поддержание рынка. Тот, в свою очередь, при подобном «естественном» ходе вещей за счет более высоких цен поддерживал бы сельские доходы и создавал бы условия для накопления капитала «на земле». Эти сбережения и прибыли затем будут вложены в технические усовершенствования, что еще больше повысит производительность, а это приведет к созданию чистого дохода, который будет тратиться на промышленные товары, производимые в городах. Таким образом, промышленный и аграрный секторы будут сосуществовать в зачарованной взаимности, а Франция заполнится довольными, рациональными крестьянами, которые пашут, производят, сберегают и тратят, согласуясь с глубоким ритмом рынка.

Во всяком случае, такова была теория. Наиболее известными мыслителями подобного толка были придворный врач Кенэ и его темпераментная противоположность, пылкий маркиз де Мирабо (отец революционного оратора). Занимательно, что Мирабо вообще-то сделал себе имя, осуждая вторжение капитализма и индивидуализма в то, что он искренне считал патерналистскими добродетелями сеньориального феодализма. Именно после долгой личной беседы с Кенэ, которую Мирабо позже называл "раскалыванием черепа Голиафа", он обратился к идеям laissez-faire (что-то вроде "пусть все идет своим чередом"). К идеям физиократов, к лучшему или к худшему, прислушался и ряд генеральных контролеров финансов Людовика XV. В 1760-х годах они приступили к политике снятия всех ограничений, как с внутренней, так и с внешней перевалки зерна, а также к смягчению правил о местах продажи и ценообразовании. Результатом был немедленный голод и бунт. Зернохранилища были разграблены, а баржи с зерном задерживались на пунктах разгрузки, после чего торговцы были вынуждены продавать зерно прямо с них по ценам, которые считала «справедливыми» разъяренная толпа. В 1770 году Террэ восстановил большинство ограничений, обязав торговцев еще раз получить официальную лицензию и привязав их право торговли к конкретным рынкам. Спокойствие было восстановлено.

Однако все шаги Террэ (некоторые из которых были в высшей степени разумными) были серьезно скомпрометированы тем механизмом, который он и его коллега Мопу избрали для их реализации – этим механизмом была абсолютная сила королевского указа. А вот Тюрго, вступивший в должность генерального контролера финансов в 1774 году после недолгой службы министром флота, был сторонником не только экономического, но и политического либерализма. Однако политика Тюрго, направленная на избежание эксцессов прошлого царствования, связанных с банкротствами, кредитами и налогам, имела шанс на реализацию лишь в случае одобрения со стороны Парламентов. Именно с целью получения их поддержки он, заручившись одобрением короля, избавил Парламенты от неопределенности, в которой они оказались благодаря канцлеру Мопу. Тюрго ошибочно предполагал, что они поддержат его реформы из чувства благодарности и рационализма. Но во Франции времен Людовика XVI все было не так просто.

Симпатия Тюрго к физиократическим идеям привела его к представлению о том, что либерализация французской экономики сама по себе породит такой уровень роста, который решит финансовые проблемы правительства. Это должно было произойти двумя путями. Во-первых, через восстановление общественного доверия. Эта, самая «алхимическая» из экономических величин, возродилась бы благодаря отказу государства от новых займов, так как старых, обслуживаемых должным образом, было бы достаточно. Во-вторых, через рост торговли и промышленности. Их процветание должно было достигнуть такого уровня, чтобы они могли давать доход, полностью «закрывающий» государственные расходы. Вся эта концепция была, очевидно, прямым предком идеи государственной экономики, ориентированной на предложение, и имела примерно столько же шансов на успех, сколько и ее потомок в другой, но столь же финансово перегруженной империи двести лет спустя.

Чтобы этот рассказ не звучал излишне язвительно, следует сразу сказать, что Тюрго не был государственным Панглоссом. Довольно угрюмый, склонный к саморефлексии человек, главным развлечением которого была работа, он имел слишком смутное представление о человеческой природе и слишком оптимистичный взгляд на возможности ее совершенствования. В общем, он был типичным представителем позднего Просвещения. Тюрго родился в семье, давно известной своей государственной службой. Его отец был prevot des marchands (купеческий старейшина) в Париже и увенчал свою карьеру специалиста по городскому строительству, спроектировав и построив большую канализацию на правом берегу Сены. Его сын Анн Робер пришел к Власти, проведя много лет в бедной провинции Лимузен на юго-западе Франции в качестве блестящего и исключительно трудолюбивого интенданта. Там он предавался усердному и добродетельному труду, строил дороги и убеждал крестьян сажать и потреблять картофель - продукт, который раньше считался непригодным даже в качестве корма для скота и, конечно, менее питательным, чем вареный каштан и гречневая каша, которые были стандартной лимузенской едой.

К несчастью, Лимузен был особенно непригоден для применения самых заветных идей Тюрго, особенно тех, которые касались накопления капитала, потому что трудно было накопить хоть сколько-то значимый капитал, питаясь одними вареными каштанами или даже добавив к ним картофель. Лишь став генеральным контролером финансов, он получил шанс применить собственные идеи в национальном масштабе. В отличие от череды своих прагматичных предшественников, приходивших к власти, не имея на уме никаких идей кроме собственного и государственного выживания, Тюрго, по выражению Карлайла, «пришел в Королевский совет с концепцией целой бескровной революции в голове». Его меморандум, отправленный королю в 1775 году, показывал, насколько широким было его видение Франции, преобразованной экономической и политической свободой. "Через десять лет" - утверждал он, - "нация станет неузнаваемой... в просвещении, нравственности, рвении к служению Вам и к служению Patrie Франция превзойдет все другие народы, которые существуют или когда-либо существовали".

Основной метод работы Тюрго состоял в устранении всех препятствий на пути свободной торговли, свободной рабочей силы и свободного рыночного ценообразования. Одновременно с этим он активно поощрял то, что он считал предприятиями будущего. Поощрение это имело форму тщательнейшего исследования и прямого спонсирования. Серьезные люди в треуголках отправлялись изучать британскую угольную промышленность, а в то же время в манере этакой Высшей торговой палаты государство выдавало субсидии на механические ткацкие станки в Лионе, на прокатные станки в Руане и, разумеется, на фарфоровые мануфактуры в Лиможе. Друзья Тюрго, ученые Кондорсе и д'Аламбер, были привлечены в комитет по изучению речного судоходства и загрязнения окружающей среды. Сам Тюрго, став генеральным контролером финансов, начал строительство "machine Turgot" в духе грандиозных замыслов своего отца. Эта «машина» должна была ломать льдины в месте впадения Марны в Сену. Вместо этого машина сломалась сама, принеся лишь значительные расходы. Намного лучше обстояли дела с введением новой системы почтовых и пассажирских перевозок - messageries royales (королевские курьеры). Эта система была основана на распространении легких карет, известных как "тюрготины", что позволило сократить среднее время пути между французскими городами вдвое. Так мечта об общенациональном рынке стала чуть менее абсурдной.

Основное наступление Тюрго, однако, развернул против барьеров, которые стояли на пути реализации свободной экономики. Первыми должны были отмереть местные пошлины на зерно (за исключением Парижа и Марселя), а вместе с ними и все монополии лавочников, торговцев и грузчиков. В то время как это означало демонтаж системы регулируемых поставок Террэ, Тюрго мудро продолжал запрещать экспорт за границу. И все же он выбрал для реформы самое неподходящее время. 1774 год ознаменовался возвращением неурожаев. Вместе с ними возобновился дефицит, выросли цены, а на спекулянтов, обвиненных в скупке зерна с целью перепродажи по завышенными ценам, обрушился народный гнев. Естественным следствием этого стали бунты, продолжавшиеся с весны 1775 года до середины 1776 года. Вновь баржи останавливались на речных станциях, зернохранилища и мельницы подвергались нападениям, а торговцы вынуждены были распродавать товар по ценам, устанавливаемым толпой. В Париже Французская гвардия не сумела помешать толпе разграбить аббатство Сен-Виктор, потому что была занята освящением своих полковых знамен в Соборе Парижской Богоматери.

Ответом Тюрго на это дерзкое нарушение свободы торговли был набор двадцати пяти тысяч солдат и учреждение коллективных трибуналов, проводивших показательные повешения. Командир королевской гвардии в Версале, принц де Пуа, обещавший пятитысячной толпе, собиравшейся штурмовать Версальский дворец, муку по два су за фунт, получил выговор за свое поспешное безрассудство. Последним ударом по свободной торговле зерном стал откровенный и широко распространенный саботаж эдиктов Тюрго региональными силами правопорядка и магистратами. Они исходили из прагматических целей и пытались таким образом восстановить общественный порядок. Именно это, а также хороший урожай привели к некоторому спаду напряженности летом 1775 года. Военное положение, введенное Тюрго, здесь особенной роли не сыграло. Уязвленный яростными памфлетами критиков его политики, Тюрго полагал (как и многие сочувствующие ему историки по сей день), что "мучная война" была тщательно продуманным заговором и что люди прикидывались голодными, чтобы дискредитировать его правительство.

Тюрго был также полон решимости отменить контроль над торговлей мясом. В этом случае он не стал останавливаться перед парижскими стенами и прямо отменил большое количество официальных постов и сократил сотрудников так называемой «Биржи де Со и Пуасси». Эта организация имела право устанавливать цену, по которой гуртовщики могли продавать свой скот мясникам. Согласно старым правилам, сало (которое в то время широко использовалось для изготовления свечей) не могло быть собрано мясниками после забоя. Его сбором занимались специальные гильдии, которые пользовались монополией на продажу сала. Они тоже попали под топор Тюрго. И снова для реформ было выбран наихудший момент, так как в 1775 году произошел крупный падеж скота, опустошивший стада страны. А при попытке установить санитарные кордоны, в пределах которых крестьяне должны были уничтожить зараженный скот и засыпать туши известью, благонамеренные интенданты Тюрго столкнулись с сопротивлением местных жителей. На юго-западе Франции, который пострадал сильнее всего, луга и леса каждую ночь заполнялись жутковатыми ночными процессиями крестьян, пытавшихся переправить коров через санитарный кордон.

Однако наибольший крах политика Тюрго потерпела с так называемыми «Шестью эдиктами». Основной идеей этого комплекса реформ являлось упразднение торговых гильдий, которые ограничивали труд, производство и оборот товаров, являясь лицензированными корпорациями с монопольными правами на обучение, товары и услуги в собственной сфере деятельности. Система гильдий находилась в прямом противоречии с представлениями Тюрго о свободном рынке, определяющем заработную плату, спрос и предложение всех экономических элементов. Его реформа должна была покончить с большинством гильдий, за исключением цирюльников, изготовителей париков и банщиков, которые могли потребовать специальной компенсации. Кроме того, были оставлены организации ювелиров, аптекарей и печатников. Эти ремесла влияли на ключевые аспекты жизни общества (богатство, здоровье и образование), поэтому, пускай соответствующие гильдии и были реформированы, правительство не рискнуло пускать в эти сферы свободный рынок. В этих эдиктах было даже что-то зловещее, например, они строго запрещали любые собрания мастеров или подмастерьев для переговоров о заработной плате. Да на самом деле для любых переговоров на профессиональную тему. Интересно, что революция в 1791 году будет придерживаться этого же принципа.

Другим важным предложением Тюрго было упразднение принудительной трудовой повинности - corvee, которую простолюдины были обязаны нести в пользу государства. Именно за счет этой повинности строилась большая часть дорог Франции. Тюрго был совершенно прав в своем понимании того, что барщина сама по себе была глубоко ненавистна французским крестьянам. Она забирала драгоценный (и зачастую единственный) источник рабочей силы из домохозяйства именно в тот момент, когда нужно было выполнять важнейшую сезонную работу – в период пахоты или уборки урожая. От барщины можно было откупиться, но для этого крестьянин должен был иметь определенный капитал, а большинству французских поселян этот способ не был доступен. Однако наиболее смелым и противоречивым элементом этой реформы было предложение ввести вместо барщины налог на имущество, подлежащий уплате всеми слоями и сословиями. С вырученными от этого налога доходами государство получит дороги, построенные подрядчиками. Причем, условия контрактов должны будут публиковаться, чтобы каждый мог проследить связь между стоимостью произведенных в данной провинции работ и налогами взятыми с местного населения для их финансирования. Таким образом, эта мера должна была перераспределить бремя поддержания транспортной инфраструктуры на все население и фактически лишить освобожденные от налогов классы общества еще одной привилегии.

Как и следовало ожидать, идея отмены принудительной трудовой повинности была встречена дворянами крайне враждебно, что проявилось в их громком коллективном протесте в Парламентах. Помимо «размывания» привилегий, отмена государственной барщины угрожала праву дворян требовать исполнения барщины и от своих крестьян в своих поместьях (в чем, вероятно, и была истинная цель Тюрго). Защищая свою реформу, он вступил в необычную и красноречивую дискуссию с Мироменилем, Хранителем Печатей (фактически министром юстиции), по поводу законности сословных привилегий. Миромениль утверждал, что привилегии были предоставлены дворянству, как воинской касте в обмен на верную службу дворян короне. "Отняв у дворянства его права, вы уничтожите национальный характер, и народ, перестав быть воинственным, скоро станет добычей соседних народов". Очевидная глупость этого утверждения побудила Тюрго напомнить своему оппоненту о том, что "народы, в которых дворянство платит налоги наравне с остальными сословиями, не менее воинственны, чем наш народ... а в провинциях taille reelle ("реальной тальи", то есть взимаемой не с собственника, а с конкретной собственности, независимо от сословия ее хозяина), где дворяне и простолюдины находятся в равных правах, дворяне не менее храбры и не менее преданны короне". В продолжение своих рассуждений Тюрго утверждал, что не может вспомнить ни одного общества, где идея освобождения дворян от налогов "рассматривалась бы иначе, чем устаревшая претензия, отвергаемая всеми умными людьми, даже в самом дворянском сословии".

Те, кто противостоял упразднению гильдий, руководствовались столь же эгоистичными интересами. Тюрго защищал эту меру, прибегая к высокопарной философской риторике «естественности» экономических прав. "Бог, дав человеку определенные потребности и поставив их в зависимость от его трудового ресурса, сделал право на труд собственностью каждого человека, и эта собственность самая первичная, священная и неотчуждаемая из всех." Но для его противников эта мера скорее уничтожала, а не защищала собственность, ведь многие мастера гильдий отнюдь не были заскорузлыми сыновьями тяжелого труда, работавшими в кожаных фартуках. На самом деле они были знатными покупателями муниципальных синекур и привилегий, полагавшихся за исполнение этих синекур. И они не хотели, чтобы их привилегии растаяли во имя какой-то умозрительной вариации общего блага. Как, впрочем, не хотели этого и многие настоящие ремесленники, которые вложили драгоценный капитал, не говоря уже о годах ученичества, в систему, гарантировавшую им как возможность трудиться, так и выгодные цены. По сравнению с этими гарантиями дивный новый мир экономической свободы Тюрго являл собой весьма неопределенную перспективу.

Однако на руку оппозиции играло не столько содержание реформ Тюрго, сколько способы, которыми он пытался их осуществить. Как только стало очевидно, что восстановленные в своих правах Парламенты на самом деле не будут прирученными зверьками королевских реформ, Тюрго вернулся к тому же абсолютистскому правовому принуждению, которое он находил столь отвратительным во времена Мопу и Террэ. Он не зашел так далеко, чтобы упразднить апелляционные суды, но призывал Людовика XVI, который крайне неохотно играл в абсолютизм, не уклоняться от lit de justice (а вот здесь имеется в виду регистрация Парижским парламентом королевского постановления, что предавало ему силу закона), если это было необходимо. Эта классическая авторитарная манера действий выглядела особенно плохо из-за того, что одновременно Тюрго поощрял делегирование власти провинциальным собраниям и создал два таких органа в провинциях Берри и Верхняя Гиень в 1774 году. Считая себя самым либеральным из генеральных контролеров финансов, фактически Тюрго был тем, кто наиболее свободно использовал произвольный арест через lettres de cachet, и некоторые противники его политики оказались в Бастилии.

Для Тюрго это было смерти подобно, поскольку гарантировало, что, уже имея многочисленных личных врагов при дворе, он больше не мог полагаться и на кабинет министров, в котором прежде многие фигуры были его сторонниками. К весне 1776 года он жаловался королю на открытые фракции, которые сложились в Королевском совете, и требовал, чтобы Людовик приложил всю силу своей абсолютной власти к реализации реформ. Его обращение было весьма нетактичным.

Вы слишком молоды, чтобы судить о людях, и вы сами сказали, сир, что вам не хватает опыта и нужен проводник. Кто будет этим Проводником?.. Некоторые люди полагают, что вы слабы, сир, и действительно, иногда даже я боюсь, что у вашего характера есть этот недостаток. С другой стороны, я видел, как вы проявляли настоящее мужество, даже в более трудных случаях.

Этот подход школьного учителя не оправдал себя. Тринадцать дней спустя Тюрго был отставлен под восторженные крики, традиционно сопровождающие низложение деспотизма. С ним ушли некоторые из его людей и многие из предпринятых им мер. Гильдии были восстановлены, хотя и с некоторыми ограничениями, а провинциальным приходам был предоставлен выбор: либо исполнять барщину, либо платить налог.

Это было совсем не похоже на мирную революцию, которую надеялся совершить Тюрго. Было совершенно очевидно, что его макроэкономический подход к решению как хозяйственных, так и финансовых проблем Франции требовал времени. Иначе он просто не имел никаких шансов на успех. Самый доброжелательный и приземленный из его коллег, Морепа, за свои семьдесят лет много раз видел, как правительства приходят и уходят в зависимости от сезона. Он советовал Тюрго растянуть реформы на несколько лет, а не проводить их с лихорадочной поспешностью. Но Тюрго отчаянно торопился. Его преследовал страх не успеть: "В нашей семье все умирают в пятьдесят" – отвечал он Морепа. Но даже более насущной проблемой, по его мнению, была неизбежная гибель режима, если не предпринять решительных действий. Однажды Тюрго сказал королю: "Первый выстрел [новой войны] приведет государство к банкротству".

5. Последние надежды: Банкир.

Физиократы, включая Тюрго, всегда были сильны, рассуждая о своих целях, и всегда были слабы, когда речь заходила о средствах их достижения. Несмотря на все свои мощные интеллектуальные усилия, они упорно не желали замечать противоречия в том, что их всеобщий либерализм должен был родиться благодаря абсолютистским механизмам. Они с гордостью называли свою абсолютистскую политику "законным деспотизмом", совершенно необходимым для создания земного рая свободного труда, свободной торговли и свободного рынка. Физиократы также не учитывали кратковременные периоды бардака, такие как бунты и войны, которые составляли повседневную реальность государства XVIII века. С учетом мрачных предупреждений Тюрго о бедствиях, которые принесет новая большая война, было очевидно, что когда эта война действительно потянет страну через Атлантику, монархия будет вынуждена обратиться к совершенно другой экономической политике.

Велик соблазн предположить, что быстрое возвышение Жака Неккера после короткого периода его службы при генеральном контролере финансов Клюньи представляло собой разворот от умозрительной теории к строгому прагматизму. И в том смысле, что Неккер стремился обратиться к кредитному финансированию в сочетании с административной реформой с тем же упорством, с которым Тюрго их избегал, это предположение было бы справедливо. Однако в действительности реальная роль, которую Неккер играл в своем правительстве в качестве генерального директора финансов (как протестант он не мог быть назначен на пост генерального контролера), была ролью чудотворца или фокусника. Волшебство просвещенного интеллектуала было заменено на волшебство протестантского банкира. А его иностранное происхождение лишь удваивало его очарование. Невиновный в бедах, постигших католическую Францию, Неккер представлялся воплощением противоположного набора добродетелей, стойко ассоциирующихся с протестантским капитализмом: честности, бережливости и непоколебимой кредитной устойчивости. Кроме того, у него, как у иностранца, имелись ценные связи с международным рынком кредитования, который все чаще рассматривался как альтернатива займам у gens de finance ("люди финансов". В данном случае имеются в виду внутренние инвесторы).

Общественное мнение видело в Неккере финансового фокусника - человека, способного вытаскивать кроликов из шляп и деньги из воздуха. Ему приписывали чудесные способности, сопоставимые с электричеством Франклина, магнетическими ваннами доктора Месмера или воздушными шарами Монгольфье. Абсолютная личная заурядность Неккера лишь возбуждала льстецов, которые хотели еще больше противопоставить его сибаритствующим откупщикам или претенциозным физиократам. Он производил впечатление идеального зажиточного гражданина, к тому же счастливого в браке. Причем настолько счастливого, как будто его выдумал Жан-Жак Руссо. Супруга Неккера, Сюзанна, была хозяйкой самого влиятельного салона Парижа и распространяла в столичном monde традиции протестантской респектабельности, занимаясь благотворительностью в пользу бедных и больных. Когда она разрыдалась во время одной из самых откровенных дискуссий философов об атеизме, Гримм нашел это зрелище восхитительно невинным. Дидро, чьи буржуазные драмы в то время "увлажняли парижский театр", последовал его примеру и признался мадам Неккер: "Очень жаль, что я не познакомился с вами раньше. Вы, несомненно, внушили бы мне вкус к чистоте и деликатности, который передался бы и моим книгам".

Общительность и энтузиазм мадам Неккер продолжились в ее дочери Жермене - будущей мадам де Сталь. А блеск женской части семьи бросал блики и на безупречные добродетели крепкого, солидного Жака. Неккер должен был быть святым, чтобы у него не закружилась голова от лести, посыпавшейся вслед за публикацией его «Элогии Кольберу» в 1773 году. Но святым он не был. Собственно, даже до этого он не страдал от недостатка самоуверенности, что следует из одной необычной фразы в «Элогии»: "Если люди созданы по образу Божьему, то министр финансов, следующий за королем, должен быть человеком, наиболее приближенным к этому образу."

В тревожной атмосфере надвигающейся войны неукротимая вера Неккера в себя вселяла уверенность и в общество, особенно на фоне прошлого генерального контролера Клюньи, чьей лучшей идеей было проведение лотереи. В то время как Тюрго явился из чиновничьей традиции и философских мудрствований, Неккер происходил из мира бизнеса. Он приехал в Париж из родной Женевы в возрасте восемнадцати лет, чтобы присоединиться к семейному банку "Thelusson et Cie" (так в тексте, в действительности полное название банка было "Banque Thellusson, Necker & Cie"), а после смерти своего старшего партнера унаследовал руководство фирмой. Неккеру довелось испить из отравленной чаши руководства Французской Индийской компанией, однако он смог каким-то образом пережить полный разгром французского проекта на Индийском субконтиненте и даже помог правительству с поставками зерна в трудный период 1760-х годов. Именно этот опыт побудил Неккера опубликовать свой собственный трактат о торговле зерном в самый разгар либеральных реформ Тюрго. Последнего это заметно зацепило, и он направил Неккеру гневное письмо. Искренне удивленный тоном этого письма, Неккер ответил, что твердо стоит за общие принципы свободной торговли зерном. Но с оговоркой – по мнению Неккера в периоды острого хлебного дефицита правительство должно брать на себя снабжение рынка и ценообразование. Именно эта деталь поразила читающую публику в тот момент, когда пригороды Парижа были охвачены голодными бунтами.

Впрочем, для правительства, в котором теперь доминировал министр иностранных дел Верженн, гораздо важнее было то, что Неккер пообещал найти финансирование для участия в американской политике, причем, избежав тех ужасных последствий, которые предрекал Тюрго. С тех пор и до сего дня вокруг персоны Неккера ведутся дискуссии о том, смог он исполнить эти обещания или нет. До недавнего времени превалировала точка зрения, предлагавшая отрицательный ответ на этот вопрос. Публикация Неккером своего знаменитого "Compte Rendu" ("Отчет") – первой сметы государственного бюджета, представленной широкой публике – была интерпретирована как неискренняя и своекорыстная пропаганда. А сам Неккер был охарактеризован как носитель именно того вида фальшивого добродушия, из-за которого французская монархия покатилась по наклонной прямо навстречу своей погибели.

Падение Неккера, таким образом, было неизбежным результатом чрезмерно завышенных ожиданий, которые общество имело из-за его способностей и талантов. Однако в последнее время благодаря более тщательным исследованиям, в частности благодаря исследованиям бумаг Неккера из Шато де Коппе в Швейцарии, начало складываться гораздо более взвешенное, сочувственное и, в конце концов, весьма убедительное представление о его работе. В этих исследованиях Неккер предстает благоразумным, но решительным реформатором, а не мошенником и фокусником. Он, также как и Тюрго, видел, что фундамент процветания короны должен был строиться на свободном развитии экономики. Однако Неккер был не готов подчинить непосредственную и приоритетную задачу восстановления королевского кредита долгосрочному экономическому планированию. Для Неккера большее значение имели немедленная ощутимая экономия, происходящая от рационализации управления, и максимизация доходов.

Понимая, что о ликвидации всех паразитических должностей одним ударом не может быть и речи, он сосредоточился на тех ведомствах, где расточительство было наиболее заметным, и где коррупция наиболее очевидно лишала корону доходов. Поэтому он упразднил сорок восемь генеральных сборщиков, каждый из которых имел свою кассу для сбора прямых налогов, и заменил их двенадцатью чиновниками, непосредственно подотчетными его собственному ведомству. Точно так же получили отставку: шесть интендантов финансов, которые без всякой пользы дублировали бюрократию финансового министерства; триста четыре получателя доходов от "Вод и лесов"; двадцать семь генеральных казначеев и генеральных контролеров военных департаментов, и это далеко не весь список. Все эти люди встали в первый ряд могущественных врагов Неккера.

Затем Неккер добавил к этой гекатомбе почивших должностей целый ряд постов при королевском дворе, в котором директор финансов видел широчайшие возможности для экономии. Исчезли не менее четырехсот шести различных должностей в раздутом ведомстве bouche du roi - королевской кухни. И, разумеется, никто в Версале от этого не оголодал. Даже скорость подачи обедов не снизилась, так как все четыреста шесть должностей были церемониальными и нужны были лишь для того, чтобы придворные могли приодеться по особым случаям и продемонстрировать свое особое, чрезвычайно важное место в самодовольной иерархии, которая считалась частью придворного ритуала. Были сокращены тринадцать поваров и пять помощников из Большой кладовой, двадцать королевских виночерпиев (не путать с четырьмя носильщиками королевского вина) и шестнадцать "поспешников" королевского жаркого, взводы дегустаторов, батальоны свечников, бригады подателей соли и (что самое печальное) десять помощников специалиста по fruits de Provence (прованские фрукты). Всего было упразднено около пятисот шести покупных должностей, что позволило экономить около 2,5 миллионов ливров в год. Критики Неккера утверждали, что это едва ли окупало затраченные усилия, тем более что директор финансов обязался в течение пяти лет вернуть всем уволенным чиновникам внесенную ими капитальную сумму в 8 миллионов ливров. Однако даже так реформа полностью окупалась всего за четыре года, а после этого становилась чистой экономией. Кроме того, эта реформа, что, возможно, даже более важно, ознаменовала возвращение к строгому правительственному контролю огромной империи патронажа и кумовства, которая прежде была личной игрушкой в руках придворных. Людовик XVI, казалось, был в восторге. "Я хочу навести порядок и экономию в каждом уголке моего дома" - сказал он одному из придворных, герцогу де Куаньи, - "а тех, кто посмеет возражать, я раздавлю, как это стекло!" Сказав это, король бросил кубок на пол для драматического эффекта, а герцог остроумно заметил в ответ: "Уж лучше быть слегка расколотым, чем вдребезги разбитым".

Неккер даже готов был наброситься на «Генеральный откуп», нелестно сравнивая его участников с болотными сорняками. Судя по всему, в идеале он желал полностью отменить контрактную систему и вернуть государству ответственность за сбор косвенных налогов. Но вполне очевидно и то, что он вздрогнул от масштаба административных расходов, которые резко навалились бы на государство (и это в военное время) в случае данной реформы. Не говоря уже о немедленном исчезновении авансов, вносимых откупщиками для получения права на откуп. Однако Неккер все равно был полон решимости перераспределить в пользу государства значительную долю прибылей откупщиков, и после истечения срока "Аренды Давида" (договора на откуп) в 1780 году перевел ряд налогов, в частности пошлины на вино и спиртные напитки, на более прямой метод сбора - regie (в данном случае можно перевести как "под государственным контролем"). В этой форме налог по-прежнему взимался частниками, но вместо того, чтобы присваивать всю прибыль, сколько бы она ни составляла, сборщики имели право только на процент от прибыли сверх фиксированной суммы. Даже откупщикам, занимавшимся сбором налогов на соль, Неккер ясно дал понять, что, если их прибыли превысят на определенную сумму, внесенный ими аванс за право откупа, корона будет иметь право на часть этих прибылей. Это был блестящий ход, ибо он проникал в самую суть главного вопроса французских финансов. Ведь проблема была не в том, что откупная система сама по себе лишала корону дохода, а в том, что именно откупщики, а не государство, собирали выгоды от стремительно растущего валового национального продукта. К тому времени стало очевидно, что именно косвенные, а не прямые налоги являются истинной областью роста доходов.

Принцип перераспределения фискальной прибыли в пользу государства при низких административных издержках был распространен и на другие явно прибыльные сферы. Messageries royales - почтовая и транспортная система, которую Тюрго создал, привлекая частных подрядчиков, была преобразована Неккером в regie, и именно в 1780-х годах она начала впечатляюще процветать. Regie также применялся к управлению королевскими поместьями и лесами, где в больших количествах добывалась древесина, используемая для значительно расширяющегося городского строительства. Градостроительный бум продолжался все царствование Людовика XVI, и этот актив, таким образом, оставался чрезвычайно прибыльным.

Все эти меры экономии проводились Неккером с одной целью: сбалансировать текущие доходы и расходы короны. И именно достижение данного баланса было продемонстрировано в его Compte Rendu. Публикация этой работы в 1781 году сама по себе была событием. Королевские печатники и крупнейший издатель Парижа, Панкуке, решили напечатать труд Неккера огромным, практически беспрецедентным (по меркам той эпохи) тиражом в двадцать тысяч экземпляров. И даже при этом, объемный документ был полностью распродан в течение нескольких недель. Compte Rendu тут же была переведена на голландский, немецкий, датский, итальянский и английский языки, а один только герцог Ричмонд купил шесть тысяч (sic) ее экземпляров. По словам протестантского пастора Рабо Сент-Этьена, работа Неккера произвела "эффект внезапной вспышки света в кромешной тьме". Мармон, которому предстояло стать одним из маршалов Наполеона, даже утверждал, что его учили читать по Compte Rendu. И все же, несмотря на то, что это был неудержимый бестселлер, его популярность так и не пережила падения Неккера. После 1781 года новых изданий не было, и Compte Rendu быстро стала своего рода козлом отпущения для последующих генеральных контролеров финансов, в частности для Калонна, который охарактеризовал ее как абсурдное мошенничество и попытку показать хорошую мину при плохой игре.

Основной упор критики Неккера делали на то, что он намеренно изобразил хрупкое и искусственное равновесие, которое никак не касалось нового бремени обслуживания государственного долга. Но Неккер-то никогда и не делал вид, что пытается охватить и военные долги. Цели Compte Rendu были совершенно иными. Она должна была продемонстрировать, что текущие обязательства короны в мирное время вполне могут быть удовлетворены за счет текущих же доходов. А значит, и займы, взятые на «чрезвычайные» цели, такие как ведение войн, могут финансироваться на более выгодных условиях, чем те условиях, которые обычно имели место во второй половине века. По его здравому швейцарскому мнению, все зависело от общественного доверия и кредита. При достаточном уровне этого доверия не было никаких причин избегать активной внешней политики и войн, которые считались важными, как государством, так и обществом. А учитывая атмосферу восторга от участия Франции в Американской войне, вряд ли можно было сомневаться в поддержке обществом внешней политики государства.

В 1786 году Калонн доложил Людовику XVI о чрезвычайном бюджетном истощении. Это истощение фактически ускорило Французскую революцию, но только вызвано оно было не военными расходами Неккера в размере 530 миллионов ливров, а займами мирного времени, которые сделали его приемники, а также их полным отказом от его подхода к экономике. Сокращения, проведенные Неккером, создали ему множество врагов среди уволенных чиновников. А некоторые министры, в том числе и Верженн, становились все более отчужденными как по форме, так и по существу своей политики. В мае 1781 года Неккер решил жестко ответить на вызов оппозиции и попросил короля ввести его в Королевский совет, несмотря на его протестантизм и должность генерального директора. И Морепа, и Верженн заявили, что уйдут в отставку, если требование Неккера будет выполнено. В итоге, 19 мая ушел в отставку сам Неккер.

Жоли де Флери, заняв кресло Неккера, тут же восстановил большинство должностей приемщиков и казначеев, упраздненных его предшественником. А Калонн стал преднамеренно и вопиюще расточительно тратиться от имени монархии, покупая для короны дворцы Рамбуйе и Сен-Клу и продвигая амбициозные военные проекты, такие как военно-морские верфи в Тулоне и проект большой гавани в Шербуре. Именно расточительная администрация Калонна отказалась от тщательного учета, который причинял столько неудобств армии, флоту (особенно в их закупочной части) и королевскому двору. Р. Д. Гаррис отмечал, что лишь в 1786 году, когда истек срок действия последнего налога vingtieme (всеобщий подоходный налог в 5%), введенного в качестве меры военного времени, Калонн «внезапно» обнаружил, что бюджетный баланс был не профицитным, как указывал в своем труде Неккер, а дефицитным в 112 миллионов ливров. Это действительно была чрезвычайная ситуация, но только довел до нее не Неккер, а те, кто следовал за ним, и в первую очередь сам Калонн.

Позже Неккер вздыхал об упущенных возможностях:

Ах! Чего можно было бы достигнуть при других обстоятельствах. Мое сердце болит при мысли об этом. Я старался удержать корабль на плаву во время бури... спокойные дни достались другим.

Но, как и в случае с Тюрго, именно решимость Неккера обеспечить себе полный и исключительный контроль над финансами стоила ему друзей при дворе. В частности, он, возможно справедливо, настаивал на полноправном членстве в Королевском совете, не удовлетворяясь ролью «человека со стороны», которую подразумевал его анахроничный пост генерального директора. Дело здесь было не только в amour-propre (самолюбие). Неккер терял позиции в правительстве из-за экспансионистской военной политики де Кастри и Сегюра и опрометчиво попытался выступить посредником скорейшего завершения Американской войны до того, как она погубит монархию. Так он лишился поддержки Верженна. Нападки Неккера на чиновничество и Генеральный откуп сделали ему много могущественных врагов, но именно из-за этих противоречий с правительством он настаивал на своем включении в Королевский совет.

Неккер всегда утверждал, что широкая политическая поддержка необходима для успеха любой серьезной программы реформ. И он, как человек со стороны, был готов искать эту поддержку за пределами ограниченной политической сферы двора и парламентов в значительно большей мере, чем Тюрго или кто-либо еще из его предшественников. Неккер учредил выборные провинциальные собрания в Берри и Верхней Гиени (sic), на которые были возложены функции, ранее исполнявшиеся интендантами. Эти органы были в некотором роде той самой перестройкой институтов сверху донизу, за которую выступал Тюрго (предлагавший цепочку выборных органов от деревенских собраний до национального представительства). В собраниях Неккера сохранялось традиционное сословное деление, однако представители третьего сословия – мещане, впервые получили «двойное представительство», что уравнивало их в числе с депутатами от дворянства и духовенства. Однако предложение Неккера учредить третью подобную провинциальную ассамблею в Мулене натолкнулось не только на сопротивление, но и на полное пренебрежение со стороны интенданта провинции Бурбонне. И именно после этого он выдвинул королю свое требование. Причем, положение Неккера было таково, что он вынужден был просить одного из своих врагов, Миромениля, передать свое прошение королю на совете, и министр отказался это сделать.

Действия Неккера часто оскорбляли сторонников традиций старого режима, но ни одно оскорбление не было более тяжким, чем главный принцип, которым был проникнут его Compte Rendu - идея общественного контроля. Один из его критиков утверждал, что суть королевского правления заключалась в его секретности и что: "Пройдет много времени, прежде чем Ваше Величество залечит эту рану, нанесенную достоинству трона". Но именно установление какой-то ответственности и отчетности во французском правительстве было для Неккера главной задачей. В руках честных и компетентных людей, таких как его собственный верный помощник Бертран Дюфресне, такая открытость была не помехой, а фактически рабочим условием финансового успеха. В этом и была сущность общественного кредита. Как и все прочее, Compte Rendu был упражнением для воспитания общества. Нарочито простой язык, использованный Неккером в этой работе, и его стремление сделать финансовый отчет понятным простому человеку были попыткой сформировать заинтересованное гражданское общество.

Таким образом, проблема была гораздо глубже, чем вопрос манеры ведения финансовых дел. Она возникла из глубинных и страстных настроений французской культуры конца XVIII века, которые вытекали из индивидуальной гражданственной морали. Эти настроения захватили почти все сферы жизни и запутали их в тугой клубок в дискурсе и действительности Революции. Это было противоречие прозрачности и непрозрачности, искренности и лицемерия, социального духа и личной выгоды, прямоты и скрытности. Революция будет воспринимать манеры ancien rigime с их акцентом на вежливую неискренность, как форму измены. Но даже в форме простых придворных интриг этой вежливой неискренности было достаточно, чтобы отговорить короля от поддержки его самого успешного реформатора.

С точки зрения Неккера, закрытое «тайное» правительство было, по сути, прибежищем деспотизма. Мало того, что это было безнравственно – это было неблагоразумно. Реальная разница между британским и французским общественным кредитом, по его мнению, заключалась в способности британского правительства использовать представительные институты, такие как парламент (пусть и несовершенный), для обозначения символических отношений доверия и согласия между управляющими и управляемыми. "Прочная связь между гражданами и государством, влияние нации на правительство" - писал он, - "а также гарантии гражданской свободы личности и патриотическая поддержка, которую народ всегда оказывает правительству в кризис - все это делает английских граждан уникальными в мире".

Но, если попытки полностью повторить историю формирования и развития английской государственности во Франции были обречены на провал, то какое-то согласованное движение в сторону добродетелей, которыми распоряжались англичане, вполне имело смысл. Худшим результатом его увольнения, по мнению Неккера, было разрушение хрупкого союза между упорядочиванием бюджета и политической либерализацией, по сути, еще до того, как этот союз успел сложиться. Теперь, даже если у Неккера и могла появиться еще одна возможность, если он и его реформы могли снова показаться единственным решением, это, скорее всего, произошло бы в условиях травмирующего переворота. Многие в обществе стали ждать худшего. Гримм сообщает, что, когда новость об увольнении Неккера получила распространение, можно было подумать, что произошло какое-то общественное бедствие... Люди смотрели друг на друга в молчаливом смятении и печально пожимали друг другу руки, проходя мимо.

***

Перевод Александра Долгирева.

Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.

Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.