Время Юрия Казакова
Алексей Пьянов. Часы без стрелок
Публикуя год назад, неизвестный ранее снимок писателя Юрия Казакова, я обещал читателям «Вечерней Москвы» со временем рассказать его историю. Однако поиски мои успехом пока не увенчались. Зато совершенно неожиданно на меня обрушился настоящий фотопад великолепных снимков Юрия Павловича, о которых, кроме их автора, вообще никто не знал.
Вот что записано по этому поводу в моем блокноте:
«Подарок судьбы! Вчера получил из Новгорода письмо от неведомого мне Марка Кострова. Странное какое-то письмо. Я уверен, что не знаком с этим человеком, а он ко мне на «ты»: «Дорогой Алексей! Прочитал твои воспоминания о Юрии Казакове...»
Конечно, приятно читать хорошие слова о своей работе, знать бы еще, от кого они. Но главным для меня в конверте оказалось не письмо (простите, Марк!), а фотографии, которые, как написано на обороте, «сделаны во время путешествия с Казаковым по Озерному краю».
Нечего и говорить, что, получив такое интригующее послание, я не только зафиксировал сей отрадный факт в своем кондуите, но и немедленно послал ответ, полный благодарностей, восклицаний и вопросов. Вскоре на них были даны пространные и обстоятельные ответы: из Новгорода пришла бандероль с многостраничным письмом, книгой М. Л. Кострова «Большие свороты», выпущенной в Москве, картой Рдейского края с маршрутом, по которому прошли они с Юрием Казаковым, и новые фотографии. Да какие! В книге же обнаружился рассказ, повествующий о путешествии двух литераторов по лесам, болотам и озерам земли Новгородской.
Так началось мое заочное знакомство с писателем, славным человеком, влюбленным
свой край, воспевающим и оберегающим его от современных напастей.
Рассказ же его «Два похода с Юрием Казаковым» открыл мне много нового в характере, жизни и творчестве Юрия Павловича, ибо написан рукой талантливой и честной, не обходящей мели и пороги прекрасной и трагической судьбы выдающегося мастера русской прозы.
Вослед за первой пришла новая бандероль со знакомым уже обратным адресом. В ней книжки, брошюры, вырезки статей о Казакове и письмо с предложением заняться сообща выпуском сборника воспоминаний о безвременно ушедшем из жизни писателе, имена тех, кто мог бы принять в нем участие.
Ах, добрый и наивный Марк Леонидович! Кого сегодня из наших современных Смирдиных и Сытиных интересует какой-то большинству из них даже неведомый Казаков! Им Чейза подавай с Макбейном, а из родных «Луку...». Ну да, того самого. Не всем, конечно. Есть издатели, продолжающие прекрасные традиции российского книговедения - хвала им и слава, но большинство...
Эти свои грустные мысли я изложил в депеше Кострову. Он, не разделяя моего пессимизма, ответил: «Не вешай нос! Давай сначала соберем все интересное про Юру, а потом найдем издателя. Не может же быть, чтобы только мы с тобой любили Казакова...»
Если бы видели вы Марка Леонидовича — высокий, кряжистый, с кудеяровской бородой уверовали бы: такой своего добьется. На то у меня и надежда. А пока собираем со скаредностью Плюшкина всякую строчку, байку, книжечку, если есть в ней заветное имя.
Сказав это, попрощаюсь с Костровым и расскажу еще одну небольшую историю, которая и дала название моим заметкам.
Большие имена обладают магическим силовым полем, в которое чудесным образом втягивается все, что хоть как-то связано с ними.
Однажды в моем редакторском кабинете раздался телефонный звонок. Женский голос сказал:
-С большим интересом прочитала ваш очерк о Казакове. Я хорошо знала Юрия Павловича и могу показать вам кое-что интересное, если у вас есть время.
На следующий день маленькая женщина средних лет сидела напротив меня и выкладывала из объемистой сумки книгу за книгой — казаковские сборники. Я не спрашивал, кто она такая, откуда у нее эти книги, зачем принесла их мне. Ждал, пока сама расскажет. Но незнакомка оказалась скупой на слова. Назвала свое имя, сказала, что была другом Казакова, жила с ним под одной крышей. Потом дороги их разошлись. Книги остались у нее. В одной из них — кажется, изданной в Польше, есть рассказ, на русском не печатавшийся, и если я захочу, то его можно перевести. Книгу она для этого оставит. Но мне показалось нелепым переводить Казакова на его родной язык. Ведь что-то утратилось при первом переложении, что-то неизбежно пропадет при переводе обратном и от волшебного, тонкого, прозрачного его письма, от которого замирает сердце, ничего не останется.
Гостья согласилась со мной, сказала, что рукописи рассказа у нее, к сожалению, нет, и стала складывать книги обратно в сумку. Мне хотелось попросить у нее хотя бы один томик, который держала его рука, но я не решился.
Уже встав, чтобы уйти, она вдруг достала из кармана плаща небольшую пеструю коробочку и сказала:
У меня ничего не осталось из Юриных вещей, кроме, пожалуй, вот этого, и, открыв футлярчик, вынула из него наручные мужские часы «Восток», анодированные под золото. Я заметил, что на них нет стрелок и дужек для ремешка.
Это были его любимые часы, продолжала между тем она. Юра просил починить их, но я не успела. Вижу, что вы любите его и хочу подарить вам эти часы. Они, конечно, не ходят, но их можно отремонтировать...
Гостья моя давно уже ушла, а я все сидел и глядел на чудом оказавшийся у меня казаковский хронометр.
По нему он расчислял свои дни работу и досуг, встречи и прощанья. И мне почему-то вспомнился давний разговор с ним и упомянутая Юрием Павловичем прекрасная его новелла «Звон брегета». Поразительно, но опытный и талантливый редактор Катаев не захотел напечатать этот шедевр в «Юности», задев самолюбие молодого писателя. Не случайно вспомнил он об этом, сказав с нескрываемой иронией: «Вы тогда Аксеновых и Гладилиных любили и печатали. А мне вернули. Ну а сейчас кого любите?»
И еще, глядя на лежащие передо мной безмолвные часы без стрелок, подумал я, что о них можно написать рассказ.
Но рассказ так и не написал. Часы в ремонт не отдал. Поскольку все равно не решился бы носить их. Пусть остаются такими, как были тогда, когда держал их в руках прежний, настоящий хозяин. Для меня же они стали не только дорогой реликвией, но и символом.
В самом деле. Бег стрелок или мелькание цифр на электронном табло — это лишь видимое проявление быстротекущего времени. А меряется оно вовсе не секундами и веками, но деяниями тех, кому это время дано выразить и запечатлеть.
Среди таких людей — и Юрий Казаков. А потому завод его часов вечен.