Психологизм и художественное мастерство прозы Ю. Казакова
Куликовская Ольга Геннадьевна, учитель русского языка и литературы
МАОУСОШ № 62
(НА ПРИМЕРЕ РАССКАЗА «ТИХОЕ УТРО»)
В школьной программе присутствует не так много авторов, которых
можно было отнести к детским писателям, а написанные ими произведения –
к детской литературе.
Однако в рамках внеклассного чтения можно обратиться к произведениям
современных прозаиков, которые не просто подходят, а были бы желательны
для детского чтения и изучения.
Одним из таких авторов является Юрий Павлович Казаков.
Казакова нельзя назвать в полной мере детским автором, скорее наоборот.
Его проза глубоко философична, в ней прослеживаются экзистенциональные
черты, она наполнена мудрым диалогом автора с миром.
Но объясняемые, с одной стороны, обстоятельствами жизни писателя,
с другой – тонким лиризмом мировосприятия, что отличает всю прозу
Казакова, появляются в произведениях писателя детские образы, поданные
с огромной художественной силой и достоверностью. Их мы видим в рассказах
«Свечечка», «Во сне ты горько плакал…».
Рассказ «Тихое утро» полностью посвящен изображению образов детей.
Сюжет рассказа в целом незамысловатый, но в этом и заключается
великая художественная мощь прозы Казакова: умение видеть мир изнутри,
глазами изображаемого персонажа. Так происходит и в этом рассказе: автор
описывает то, что для мальчишек с их детским восприятием мира является
целой вселенной.
В рассказе речь идет об одном происшествии, которое случилось «тихим
утром». Герои – два мальчика, один из которых, Яшка, – деревенский житель, а
другой – Володя – приехал на лето из Москвы. Сюжетную канву рассказа
составляет повествование о походе героев на рыбалку. Но изображение
рядового события наполняется Казаковым предельно точными – как
бытовыми, так и психологическими – деталями.
Вот ранним утром просыпается Яшка. Деревенская привычка к ранним
бытовым заботам борется в мальчике с обычным детским желанием поспать,
потому что так «сладок предрассветный сон, и голова валится на подушку,
глаза слипаются». Но он перебарывает свою слабость, так как задумано важное
дело – рыбалка, притом не простая, а в заповеданном, только Яшке известном
месте.
Родившийся на Арбате, Юрий Павлович тем не менее сумел воссоздать
в произведении истинно деревенскую атмосферу. Как отмечает один из
исследователей творчества писателя, Ю.М. Павлов, «“арбатство” Казакова
через мать получило здоровую народную прививку. Родители писателя,
выходцы из Смоленской губернии, по-разному акклиматизировались в Москве.
Отец Казакова быстро опролетарился, мать сохранила крестьянскую культуру.
Через неё и её деревенских родственников шло национальное воспитание
будущего писателя. Позже он утверждал, что его язык, творческий дар – от
матери» [3].
Описывая утро, прозаик не упускает даже самые незначительные детали:
«темно в избе», «только-только прокричали сонные петухи», «голубоватые…
окошки» потные от утренней прохлады, а беленая известью «деревенская печь»
смутно белеет, еще «мать не доила корову», еще «пастух не выгонял стадо
в луга». И только кузнец опередил героя в раннем подъеме:
«Кто-то проснулся раньше Яшки, стучал возле кузницы молотком…».
Столь же скрупулезно описывается автором и облик деревни ранним
летним утром. Используя асиндетонные и полисиндетонные конструкции,
Казаков делает повествование живым, реалистичным, создавая у читателя
иллюзию присутствия:
«деревня, будто большим пуховым одеялом, была
укрыта туманом»; «ближние дома были еще видны, дальние едва
проглядывали темными пятнами»; «казалось, никогда не было
ни ветряка на горке, ни пожарной каланчи, ни школы, ни леса на горизонте…»;
«все исчезло, притаилось сейчас».
Чтобы подобное описать, это нужно прочувствовать, пережить,
наполнить сердечной любовью.
Однако произведение не сводится к формату деревенской зарисовки. Без
сомнения, наследуя традиции тургеневской прозы, в частности бессмертных
«Записок охотника», пожалуй, Казаков идет дальше знаменитого
предшественника. И.С. Тургенев задавался целью отображения характеров
деревенских мальчиков. Юрий Павлович закладывает в основание рассказа
проблему нравственного выбора. Его задачей становится воссоздание процесса
духовного взросления персонажа, преображения маленького человека.
Конфликт автор закладывает постепенно, незаметно. Вот вроде бы
невзначай оброненная фраза о том, что «центром маленького замкнутого мира
оказалась Яшкина изба». Центром мира чувствует себя и сам Яшка. После
пробуждения он сделал уже много дел: «встал на целый час раньше, червяков
накопал, удочки притащил…», – а потому в нем зарождается раздражение на
удивившегося ранней побудке москвича Володи: «…Для Яшки вся прелесть
утра была уже отравлена».
Все в Володе вызывает у Яшки раздражение: и его заспанный вид,
и удивленные вопросы, и то, что мальчик собирается идти на рыбалку
в ботинках (Ты что, в ботинках пойдешь?.. А калоши наденешь?.. У вас там,
в Москве, небось босиком не ходют… Забежи домой, пальто возьми…).
Чувства Яшки автор передает и через его описание («насмешливо-злое лицо»),
и через поведение («презрительно спросил он», «меланхолично продолжал»,
«заскучал»).
Поведение Володи описывается словно со стороны. Как Яшка не желает
замечать переживаний своего приятеля, так и читатель пока только может о
них догадываться: «…лицо…оживилось»; «глаза заблестели»; «промолчал,
покраснел»; «подрагивая от обиды ноздрями»; «глядя прямо перед собой
невидящим взглядом»; «готов был…разреветься».
И только когда, наконец, мальчики отправляются на реку, когда они молча,
каждый со своей злостью идут по дороге, раздвигая собой плотный туман,
автор позволяет читателю «услышать» Володю, которого теперь не заглушает
шумный Яшка.
В чувствах московского гостя есть и злость, и стыд
(«казался себе в эту минуту неловким и жалким»), и ожесточение, и зависть,
и восхищение ловким приятелем. И вновь автор подтверждает
свое умение чутко воспринимать и передавать детскую психологию:
предметом зависти Володи становится непостижимое в образе
Яшки – его «походка, при которой шевелятся плечи и лопатки и даже уши и
которая у многих деревенских ребят считается особенным шиком».
Желание Яшки выглядеть более опытным, житейски мудрым (в эпизоде
у колодца, когда Яшка не хочет пить, но считает для себя необходимым
остановиться и припасть к ведру с самой вкусной, по его мнению, колодезной
водой: «Стой! – сказал хмуро Яшка. – Попьем!» – сталкивается со стремлением
Володи подражать приятелю, не отставать от него, доказать собственную
состоятельность (в том же эпизоде Володя не хочет пить, но пьет, как и Яшка,
из ведра, «пока от холода у него не заломило в затылке»). Мальчик не
догадывается, что в провоцирующем поведении деревенского жителя тоже
есть элемент зависти: Яшка и сам не может себе объяснить,
почему он согласился вести на тайные рыбацкие места, которые он скрывал
даже от своих друзей, городского «заморыша», и почему он к месту и не к месту
укоряет Володю Москвой.
А смягчается Яшка, вопреки ожиданиям приятеля, только тогда,
когда узнает, что тот никогда не ловил рыбу. Неподдельный восторг Володи
пробуждает Яшку от наносной ожесточенности: «Снасть у меня есть. Лягвы,
вьюнов наловим… Выползков захватим – там голавли еще водятся – и на две
зари! Ночью костер запалим… Пойдешь?» Словно отзеркаливая поведение
приятеля, избавляется от неприязненных чувств и Володя: «…Стало
необыкновенно весело, и он только теперь почувствовал, как хорошо выйти
утром из дому. Как славно и легко дышится, как хочется побежать по этой
мягкой дороге, помчаться во весь дух, подпрыгивая и взвизгивая от восторга!»
Володя уже не боится показать свою неосведомленность в деревенских
делах («Что это затрещало так громко в поле? Мотоцикл? - Володя
вопросительно посмотрел на Яшку»; «Туманы у вас всегда такие?»; «А какая у
вас рыба?»; «Что это свистит?»), а Яшка готов с ним делиться нехитрой
житейской мудростью («Трактор!.. Это он заводится… Скоро заведется,..
Слушай. Во-во… Слыхал? Загудел! Ну, теперь пойдет… Это Федя Костылев —
всю ночь пахал с фарами, чуток поспал и опять пошел…»). Незаметно для
самих героев их поглощает детская открытость и непосредственность.
Выстраивая диалоги героев, автор создает неповторимую речевую канву,
когда в грамматически правильные реплики москвича Володи вплетаются
просторечные конструкции Яшки («И караси на плесах есть, щука, ну, потом
эти… окунь, плотва, лещ… Еще линь. Знаешь линя? Как поросенок… То-олстый!
Я сам первый раз поймал – рот разинул»), а лексическое богатство расширяется
за счет использование просторечных и диалектных слов: «лягва»
в брянских говорах означает лягушку; «волжскую миногу, по-местному вьюна,
…использовали в качестве наживки во время рыбной ловли» [2].
Окружающий деревенский пейзаж автор описывает, используя чистую
цветовую и звуковую палитру: река «ясно звенела на перекатах», «разливалась
глубокими мрачными омутами», «необыкновенно быстро посветлело,
порозовело все вокруг», «тонко заржала… лошадь», «седая роса на елках и
кустах», «редкие тяжкие всплески».
Появление мальчиков спугнуло безмятежную утреннюю тишину,
в повествовательной ткани появляются глаголы движения: «влажные комья
земли посыпались из-под… ног», «закрякали утки, заплескали крыльями».
Описанием омута, в котором герои предполагают ловить рыбу, автор
вносит в повествование элемент сказочности. Это не только упоминание
о живущем на дне омута осьминоге, в которого Яшка, по его словам, не верит.
Это сама атмосфера заповедного, потаенного мира, Руси-Чуди, в таинственную
тишь которой не пробиваются даже солнечные лучи: «Пахло сыростью, глиной,
тиной, вода была черной, ветлы в буйном росте почти закрыли все небо, и,
несмотря на то, что верхушки их уже порозовели от солнца, а сквозь туман
было видно синее небо, здесь, у воды, было сыро, угрюмо и холодно». Здесь
можно вновь почувствовать близость повествовательной манеры Казакова
своеобразию деревенской прозы Тургенева.
Кроме того, отчетлива перекличка
описания омута со строками стихотворения Н.М. Рубцова из стихотворения
«Над вечным покоем»: «Там фантастично тихо в темноте, // Там одиноко,
боязно и сыро, // Там и ромашки будто бы не те — // Как существа уже иного
мира» [5].
Но если у поэта в самой глубине тьмы и опустошенности белеют
ромашки, соотносимые с христианской обрядовостью, то Казаков не торопится
разрушать ощущение таинственности и потусторонности происходящего:
«В этом бочаге у нас никто не купается… Засасывает… Как ноги опустил вниз,
так все… Вода как лед и вниз утягивает».
Даже описывая азарт рыбалки героев, автор не отпускает тему
противопоставлен двух миров: темного зачарованного мира омута и светлого,
наполненного солнцем мира деревни («Солнце, поднимаясь все выше,
заглянуло наконец и в этот мрачный омут. Вода сразу ослепительно засверкала,
и загорелись капли росы на листьях, на траве и на цветах»).
Используя прием параллелизма, писатель соотносит две картины мира
с мироощущением мальчиков, которые из эгоистического себялюбия приходят
к постижению отзывчивости и доброты.
Моментом, окончательно подтверждающим это внутренне перерождение,
становится эпизод падения Володи в воду. Увлекшись пойманной рыбой, герой
не смог удержаться на берегу и соскальзывает в омут.
Художественно воссоздавая момент падения и возможной гибели героя,
автор прибегает к грамматическим средствам. Как отмечает в своем
исследовании А.В. Клименко, автором использованы «глаголы, из которых
двадцать пять – совершенного вида и десять – несовершенного вида» [1].
Готовность к действию Яшки, который, разозлившись на неуклюжего приятеля,
«вскочил», «схватил ком земли с травой», готов «швырнуть в лицо Володе»
(глаголы совершенного вида), сменяется созерцанием движений тонущего
мальчика: «бил», «шлепал по воде», «запрокидывал к небу белое лицо»,
«захлебывался», «окунаясь» (деепричастие от глагола несовершенного вида),
«силился», «клокотало», «получалось» (глаголы несовершенного вида). Как
видим, описание происходящего осуществляется в большей степени за счет
глаголов. Но, будучи (во второй части описания) глаголами несовершенного
вида, они словно затягивают действие, превращая его в пугающую картину
необратимого. Создается ощущение действия, происходящего на глазах
у Яшки, но такого, в которое он не может включиться.
Действие, казалось бы, наличествующее, но лишенное динамизма,
захватывает и Яшку, что точно автором подчеркивается через сравнение «как
во сне». Осознав, что Володю тянет тот самый живущий на дне осьминог, Яшка
карабкается на берег, прочь от жуткого омута: «Земля сыпалась у него из-под
ног, он упирался трясущимися руками… неповоротливо и тяжело лез вверх».
В какие-то секунды герой находится будто между двумя мирами – это
передается через несколько дуалистичных сопоставлений: Яшка на берегу, а
Володя – в воде, Яшка стремится бежать в деревню за помощью, но в то же
время это и желание убежать прочь от страшного места, вернувшись к берегу,
герой смотрит вниз, «ожидая увидеть страшное и в то же время надеясь, что
все как-то обошлось».
Писатель обращается к глаголам совершенного вида, которые передают
решительность поступка Яшки. Даже не осмыслив сделанного, герой
«вскрикнул», «скатился вниз», «высвободившись» (причастие от глагола
совершенного вида), «прыгнул», «подплыл», «схватил». Яшка оказывается
в воде, чтобы быть, как и Володя, захваченным небытием смерти: «вода
хлынула», «карабкался», «наваливался», «глотая».
Спасая себя, Яшка выбирается на берег. И вновь автор использует прием
параллелизма, соотнося чувство героев с состоянием окружающего мира,
только теперь оно проявляется не в унисон состоянию мальчиков, а в контрасте
с ним: «вода… успокаивалась», «весело выскочили несколько пузырьков
воздуха», «ярко светило солнце», «листья кустов и ветлы блестели», «радужно
горела паутина между цветами», «трясогузка блестящим глазом смотрела на
Яшку», «все… дышало покоем и тишиной», «стояло над землей тихое утро».
В этот момент и происходит истинное духовное взросление Яшки. Не под
воздействием необдуманного порыва, а ведомый внутренним чувством герой
прыгает в омут, чтобы в глубине, среди колышущихся трав, там, куда не
приникает даже луч солнца, отыскать уходящего на дно Володю. Таким
образом автору точно удается передать силу человеческой доброты, которая
проникает даже туда, куда не пробивается луч солнца.
И когда казавшийся мертвым Володя, вдруг, закашлявшись и «брызгаясь
водой», оживает, Яшка вдруг осознает, что «никого сейчас не любил он больше
Володи, ничто на свете не было ему милее этого бледного, испуганного и
страдающего лица». И, осознав это, Яшка совершенно по-детски, уже не
вспоминая все свои колкости, в голос плачет: «…От радости, от пережитого
страха, от того, что все хорошо кончилось, что… никаких осьминогов в этом
бочаге нет». Плачет он еще и оттого, что благодаря ему и выжившему Володе
новый день действительно будет «светлым». И мы не можем не согласиться со
словами одного из исследователей творчества Юрия Казакова: «Казаков,
продолжая и развивая традиции русской прозы, открывал новые ее пути,
был в некотором смысле пионером – то есть делал то, чего никто до него не
делал. При внимательном – не взгляде даже, – а «вчувствовании» в его
рассказы пронзительная, никогда до того не слышанная нота его становилась
очевидна» [4].
Список литературы
- Клименко А.В. Когнитивный сценарий «СПАСЕНИЕ» в архи-
тектонике концептосферы рассказа Юрия Казакова «Тихое утро». –
Электронный ресурс. – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/kognitivnyystsenariy-spasenie-v-arhitektonike-kontseptosfery-rasskaza-yuriya-kazakova-tihoeutro
- Лексический атлас русских народных говоров. // Материалы и
исследования. – С.-Пб.: ИЛИ РАН, 2019. – С. 42.
- Павлов Ю. Юрий Казаков: мгновения русской души. – Электронный
ресурс. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/
literaturovedenie-i-kritika_3837.html.
- Панфилов А.М. Художественный мир Юрия Казакова и духовные
традиции русской прозы. – Дисс. … к.филол.н. – М., 1999.
- Рубцов Н.М. Стихи. – Электронный ресурс. – URL:
https://rustih.ru/nikolaj-rubcov-nad-vechnym-pokoem/
«СОВРЕМЕННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В КОНТЕКСТЕ ГЛОБАЛЬНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ. МЦНП «НОВАЯ НАУКА»
Сборник статей III Международной научно-практической конференции,
состоявшейся 2 сентября 2024 г в г. Петрозаводске.