В Ледовитом океане (Читальня народной школы. 1904. №8 )

ВЪ ЛЕДОВИТОМЪ ОКЕАНѢ.

М. Мигая

С.-Петербургъ. – 1904 л.

ВЪ ЛЕДОВИТОМЪ ОКЕАНѢ.

Былъ прекрасный день, свѣтлый и теплый.

На набережной Архангельска, у пароходной пристани оживленно гудѣла огромная толпа народа. Въ этотъ свѣтлый майскій день изъ Архангельска уходилъ первый пароходъ на далекій сѣверъ. Движеніе пароходовъ по Бѣлому морю начинается поздно, потому что оно очень долго не освобождается ото льдовъ. Обыкновенно пароходы везутъ рыбаковъ на Ледовитый океанъ, гдѣ уже давно громадныя стаи рыбы подошли къ берегу и какъ будто ждутъ, что вотъ-вотъ ихъ начнутъ вытаскивать изъ родной воды, солить, сушить, складывать. Поэтому первый въ году пароходъ бываетъ очень оживленный. Заждавшіеся рыбаки рвались поскорѣе выбраться на просторъ океана и заняться привычным делом. Всѣ торопились, кричали, тащили пожитки, занимали мѣста на палубѣ или гдѣ кому придется. Суета и давка страшная! Кое-какъ, при помощи матроса, протолкался и я на пароходъ, устроился въ каютѣ и вышелъ по любоваться оживленіемъ на пристани. Счастливцы, успѣвшіе уже попасть на пароходъ, стояли у борта и равнодушно поглядывали на суету. Я, новичокъ въ Архангельскѣ и вообще на сѣверѣ, присматривался съ любопытствомъ къ этимъ здоровеннымъ дюжимъ фигурамъ, съ окладистыми бородами и въ какихъ-то особыхъ костюмахъ. На плечахъ у нихъ — толстыя шеротяныя, вязаныя рубахи, на ногахъ —штаны изъ крѣпкой, плотной ткани и сапоги безъ подошвы, страннаго, не русскаго образца. Лица суровыя, загорѣлыя, серьезныя. Это и есть рыбаки. Цѣлое лѣто проводятъ они въ морѣ на лодкахъ, постоянно въ опасности, постоянно въ тяжеломъ трудѣ.

Но вотъ третій свистокъ. Торопятся отсталые, бѣгутъ по сходнямъ послѣдніе пассажиры. За ними сейчасъ же прибираютъ мостки съ берега, отвязываютъ толстые канаты, ими пароходъ привязанъ къ берегу. Гдѣ-то что-то звякнуло, — и мы плавно двинулись. Изъ трубы повалилъ густой черный дымъ, за кормой забурлила вода. Мы поѣхали.

Мимо парохода быстро мелькаютъ городскія зданія. Вонъ остался сзади длинный рядъ лѣсопильныхъ заводовъ. Вотъ потянулась низкая, некрасивая тундра. Сплошное болото, болото, болото! Кое-гдѣ торчали чахлые кустики березки да ивы.

Скучно стало. Я ушелъ въ каюту.

За длиннымъ столомъ сидѣли и пили чай изъ огромныхъ бѣлыхъ чайниковъ пассажиры, мелкіе купцы, приказчики, ихъ гнала на сѣверъ надежда на хорошіе барыши.

— Ну, что, наверху тихо?

— Маленькій вѣтерокъ есть, а въ общемъ тихо, волны не разгуливаются.

Меня интересуетъ, буду ли я хворать морокой болѣзнью или нѣтъ. Я спрашиваю своего сосѣда объ этомъ.

— А кто же знаетъ! Глаза у васъ черные? Ну, можетъ, и не будете! — отвѣчаетъ мнѣ какой-то поморъ съ совершенно свѣтлыми сѣрыми глазами.

Съ палубы, когда я вышелъ наверхъ, виднѣлось море, безъ конца уходившее отъ насъ куда-то далеко. Небо сѣрое; вода сѣрая, съ небольшими волнами; слабый, но очень холодный вѣтеръ. Такъ незамѣтно проходитъ три дня, то въ бесѣдахъ съ пассажирами, то въ разсматриваніи моря и берега. Черезъ три дня нашъ пароходъ бросилъ якорь въ Александровскѣ —новенькомъ городѣ Архангельской губерніи, гдѣ мнѣ нужно было пересѣсть на маленькое суденышко и пуститься въ океанъ ознакомиться съ способами лова и соленія рыбы.

Въ Александровскѣ прошло еще нѣсколько дней въ сборахъ и приготовленіяхъ къ выходу въ открытое море. Наконецъ провизія взята, наполнена водой бочка, уложены на шкунку рыболовныя снасти и кое-какіе пожитки. Въ одно прекрасное утро мы — я, капитанъ шкунки, или, попросту, рулевой, и три матроса, стояли на палубѣ нашего маленькаго суденышка и въ послѣдній разъ осматривали свое временное жилище, стараясь припомнить, не забыли ли мы чего-нибудь нужнаго.

— Кажется, все!

— Должно быть! Трогаемся!

— Катай якорь!

Двое нашихъ дюжихъ матросовъ взялись за рукоятку особой машины для вытаскиванія якоря, такъ называемаго «брашпиля», и принялись вертѣть. Благодаря ихъ дружнымъ усиліямъ, медленно выползала изъ моря мокрая желѣзная цѣпь, слегка погромыхивая, да и сами мы вмѣстѣ съ судномъ потянулись къ тому мѣсту, гдѣ лежалъ на днѣ нашъ якорь.

— Митрій! Ставь гротеель 1).

Митрій, молодой, дюжій парень, потный и мокрый отъ делъ у якорной цѣпи, подошелъ къ передней мачтѣ, разпуталъ на ней какую-то веревку и сталъ ее тянуть къ себѣ. За веревкой поползло вверхъ бревно съ прикрѣпленнымъ къ нему парусомъ огромныхъ размѣровъ. Два другіе матроса вытягивали якорь, рулевой собиралъ и складывалъ въ порядкѣ

1) Главный парусь на большой передней мачтѣ.

цѣпь, а я стоялъ, ничего не понимая въ поднявшейся суматохѣ и боясь своимъ неумѣньемъ помѣшать ихъ деламъ. Якорь скоро показался изъ воды; тогда его крѣпко привязали къ борту, и всѣ кинулись къ мачтамъ, и скоро, быстро, съ какою-то поспѣшностью стали натягивать разные большиіе и малые паруса. То и дѣло капитанъ покрикивалъ:

— Выбери крѣпче! Крѣпи галсъ 2). Что дѣлаешь, голова? Раньше потравить надо! А то не натянется! Ну, разомъ, разомъ!

«Китайская грамота какая-то!» думалось мнѣ.

Вѣтерокъ дулъ слабенькій, да и то для насъ не благопріятный. Но рулевой не унывалъ, да, и правда, мы все-таки помаленьку уходили изъ гавани, паруса тихонько надувались, привязанная сзади лодка натягивала свой поводъ.

Матросы, покончивши дела, важно разположились на связкахъ снастей, въ обиліи лежавшихъ на палубѣ, и закурили «цыгарки» изъ злющей махорки. Команда наша, какъ я говорилъ, не велика: было у насъ двое матросовъ, такъ сказать, постоянныхъ, да поваръ, или, потамошнему, «кокъ», тотъ въ свободное время исполнялъ матросскія поручения; во главѣ стоялъ рулевой; пятый — я. Я ѣхалъ знакомиться съ добычей трески и другой рыбы, что и составляетъ цѣль промысла и за-

2) Галсъ — веревка, натягивающая нижній уголъ паруса.

боты всего населенія. Одинъ изъ нашихъ матросовъ — Митрій, молодой, лихой парень, только что вернувшийся съ военной службы, красивый, высокій; другой — Иванъ, пожилой, разсчетливый, веселый и балагуръ, тоже хорошій и сильный матросъ. Сашка «кокъ» — молодой, безусый парнишка.

— Далеко мы поѣдемъ?

— Эге! Да развѣ мы ѣдемъ? На морѣ не говорятъ: «поѣдемъ», у насъ говорятъ: «пойдемъ»! Это у васъ тамъ, на сушѣ, ѣздятъ!

— Ну, ладно, пойдемъ, такъ пойдемъ!

— Нѣтъ, далеко ѣздить не зачѣмъ! Вотъ отойдемъ въ океанъ, посмотримъ: если есть рыба, такъ и ста- немъ да и будемъ ловить!

— А какъ же мы будемъ ловить?

— Тамъ увидите! Вы что же, въ первый разъ здѣсь?

— Въ первый!

— Такъ... Ну, вотъ, поплаваете у насъ, такъ и узнаете, что у насъ дѣлается!

Погода стояла великолѣпная. На широкомъ просторѣ неба — ни облачка! Легкій вѣтеръ тихо гонитъ нашу шкуну по невысокимъ гребнямъ волнъ синей, прозрачной и чистой воды. Кругомъ насъ уже широкій просторъ Кольскаго залива. Съ правой и съ лѣвой стороны поднимаются высокія угрюмыя громады каменнаго берега. На вершинахъ этихъ скалъ ни кустика, ни деревца; издалека не видно никакой травы или зелени. Мрачно, сѣро, но красиво очень. Всѣ мы лежимъ и смотримъ. На парусахъ плаваніе спокойное и беззаботное; всѣ отдыхаютъ. Митрій то и дѣло отираетъ потъ съ лица. Онъ во всю поѣздку какъ-то обильно обливался потомъ: должно быть, ужъ очень онъ горячо принимался за всякое дело!

Надъ океаномъ то и дѣло проносятся то чайки, съ жалобнымъ крикомъ высматривающія въ морѣ добычу, то гаги или чистики мелькаютъ мимо, торопливо посвистывая крылышками. На водѣ, красиво сверкая на солнцѣ бѣлыми пятнами, покачивается стайка мелкихъ чаекъ и крачковъ, то пропадая между волнами, то выскакивая на самой вершинѣ воднаго блестящаго гребня. Я съ наслажденіемъ любуюсь всѣми этими новыми и не виданными раньше картинами.

Вотъ и берега остаются сзади. Мы вышли въ безбрежный океанъ. Впереди у насъ и съ боковъ, насколько глазъ видитъ, однообразно волнуется вода! Ветра почти нѣтъ, но покачиваетъ насъ основательно. На океанѣ всегда ходятъ высокія волны, потому что вода въ океанѣ послѣ бури нескоро успокаивается: дней шесть ходятъ вэлны по безбрежному простору, а за это время новый вѣтеръ поднимется и взбудоражить опять поверхность неспокойнаго моря.

Все бы хорошо, — и красота океана, и его мелкія округлыя волны, что на меня не дѣйствуютъ, — да плохо вотъ что: у насъ на суднѣ поднимается такой ужасный запахъ, что я не могу вынести. Судно наше деревянное и немножко пропускаетъ воду. Надо сказать, что вода въ морѣ необыкновенно богата разными мелкими животными и растеніями. Если вода стоитъ на одномъ мѣстѣ, то она гніетъ, гніютъ съ ней вмѣстѣ и разныя животныя и растенія, въ ней жившія, — вотъ это-то гніеніе и даетъ такой смрадъ, что хоть въ море бросайся!

— Ой, ой, ой, братцы, ну, и смрадъ же у васъ тутъ!

— Да! это есть! — смѣются матросы, имъ этотъ запахъ не въ диковинку.

— Вѣдь этакой вони просто не выдержать! Неужто нельзя ничего сдѣлать?

— Да что жъ сдѣлать? Не въ воду же бросаться! Утонешь! А отъ вони не умрешь. — Привыкнешь!!!

И правда, первые два, три дня эта вонь отравляла мнѣ существованіе, а потомъ какъ-то я пересталъ ею мучиться; сидишь себѣ, знаешь, что воздухъ тотъ же, но какъ-то не чувствуешь ничего.

— Сашка! тащи удочки изъ трюма!

Сашка проворно спрыгнулъ внизъ и скоро вернулся, неся нѣсколько фигурно вырѣзанныхъ палокъ, на нихъ была намотана бечевка. Сейчасъ разпутали ихъ тутъ же на палубѣ и показали мнѣ. Я было удивился, какъ это ловить въ морѣ рыбу на удочку, — но, присмотрѣвшись, пересталъ удивляться.

Удочка представляла изъ себя тонкую, но крѣпкую бечевку саженей въ полтораста длины. На концѣ бечёвки привязанъ стальной рыболовный крючокъ, тол- щиной въ мизинецъ и длиной въ четверть аршина. Крючокъ обыкновенно дѣлается очень острый. На крючокъ наплавляется кусокъ свинца въ формѣ рыбёшки. Аршина на полтора выше крючка къ бечевкѣ прикрѣпляется грузило — кусокъ свинца фунтовъ въ десять, двѣнадцать, а то и больше. Вотъ это-то сооруженіе и носило скромное названіе удочки.

Тотъ же Сашка вытащилъ откуда-то нѣсколько блоковъ и воткнулъ ихъ въ устроенный въ борту углубленія. Самъ нашъ капитанъ перекинулъ черезъ блокъ леску удочки и спустилъ въ воду грузило, оно быстро потянуло леску въ таинственную глубину океана, пока не достигло дна. Тогда рыбакъ поднялъ его немножко вверхъ и приготовился ловить. Я съ недоумѣніемъ поглядывалъ: какъ же онъ будетъ ловить рыбу безъ удилища, поплавка и наживки, на глубинѣ саженей ста?

А дѣло было просто. Капитанъ, стоя на палубѣ, подергивалъ къ себѣ правой рукой всю удочку. Леса, перекинутая черезъ блокъ, легко ходила вверхъ и внизъ. Разъ шесть дернулъ капитанъ нашъ удочку, и вдругъ ухватился обѣими руками за неё и сталъ быстро вытаскивать её совсѣмъ на палубу. Удочка тянулась и тянулась, казалось, безъ конца. Вотъ грузило показалось надъ водой, а дальше въ водѣ видна была трепетавшая огромная рыбина. Вотъ такъ штука! Выкинулъ капитанъ на палубу огромную, полуторааршинную треску и опять спустилъ удочку въ воду. Мы всѣ присѣли къ трескѣ, разглядывая ее. Я-то видѣлъ треску чуть ли не въ первый разъ. На спинѣ у нея три плавника, подъ мордой большой усъ, ротъ наполненъ большими, крѣпкими и острыми зубами. Пока я разглядывалъ треску, безпомощно лежавшую у насъ на палубѣ, появилась еще одна, гораздо меньшая, но тоже порядочная рыба.

— Здѣсь станемъ!

— Есть!

— Отдавай якорь! Отдай фалы 1).

Закипѣло дело. Завозились, забѣгали матросы. Прежде всего съ громомъ и грохотомъ полетѣлъ якорь съ палубы въ воду. Затѣмъ всѣ кинулись къ мачтамъ и поразпутали непонятныя для меня въ то время верёвки, на нихъ были натянуты паруса.

1) Веревки, ими поднимають паруса.

Паруса тяжело и быстро поползли внизъ, гдѣ ихъ посвязывали, сложили, и тогда только успокоились.

— А почему мы здѣсь стали?

— Да здѣсь рыбы много! Долго ли я таскалъ удочку, а какихъ хорошихъ тресокъ подцѣпилъ парочку!

— Такъ что же это доказываетъ?

— Видите ли, удочка у насъ безъ наживки: стало-быть, за добычей рыба притти сюда не могла. Вы заставляете ползать крючокъ около дна. Если рыбы много, то она такъ и кишитъ тамъ, на днѣ! Крючокъ, нѣтъ, нѣтъ, да и ухватитъ какую либо неосторожную за что попало.

— Значить, её, рыбы, тамъ, на днѣ просто каша! Такъ и вертятся!

— Ну, да, въ родѣ этого! Вотъ увидите, иной разъ за хвостъ поймается, иной за спину. Её тамъ много, — такъ и кишитъ!

— Да ну?

— Бываетъ!

Убравшись съ парусами, припрятавши всѣ верёвки, снасти, чтобы онѣ не мѣшали ходить по палубѣ, матросы, капитанъ да и я тоже вооружились удочками и давай таскать рыбу! Странную картину увидѣлъ бы тотъ, кто заглянулъ бы тогда на нашу шкунку. Въ морѣ, далеко отъ берега качается на волнахъ маленькое суденышко, на палубѣ него пятеро людей машутъ руками, покачиваясь вмѣстѣ съ судномъ. То и дѣло кто-то наклоняется и тянетъ наверхъ рыбу. Я, правда, не очень часто таскалъ добычу да и ошибался частенько. Узнать, поймалась ли рыба, можно по вѣсу. Если удочка сразу станетъ тяжелѣе, — стало-быть, на концѣ привѣсилось ещё что-то лишнее. Но если тянуть удочку вверхъ, когда и бортъ идетъ вверхъ отъ волненія, то кажется, будто тянуть труднѣе. Привычные матросы не ошибались въ опредѣленіи добычи, а я очень часто.

Не прошло и двухъ часовъ, какъ уже вся палуба у насъ была загромождена рыбой разной величины. Больше всего, конечно, треска попадалась,—это самая обыкновенная тамъ рыба. На палубѣ стояло оживленіе и веселый говоръ.

— Ну-ка, Саша, выбирай, какая повкуснѣй, да вари намъ уху!

— Сейчасъ, вотъ выберу пикши 1) парочку!

— Во! во! во! Да помоложе выбирай, да печени положи въ ушицу въ мѣру! Такая ли уха будетъ знатная!

Сашка сложилъ свою удочку, вооружился ножомъ и сталъ орудовать надъ обѣдомъ. Надо сказать, что, хотя Сашка и слылъ у насъ поваромъ, но дальше

1) Пикша — особый сортъ треска.

ухи изъ свѣжей рыбы и кипяченія воды въ чайникѣ его поварскія познанія не шли. Выпотрошивъ рыбу, онъ её хорошенько обмылъ морской водой (жалѣть не приходилось), сложилъ въ котелъ и поставилъ на печуркѣ, построенной въ самомъ носу нашего жилища. Эта печурка тоже приносила мнѣ огромныя непріятности: топилась она каменнымъ углемъ, а разтапливалъ её Сашка керосиномъ; по этимъ обѣимъ причинамъ она и дымила и коптила и пачкала всё, что было на суднѣ! Сашка, возясь около нея, былъ не бѣлѣе арапа; руки черныя; зубы и бѣлки глазъ только и выдѣлялись на нёмъ. Я завладѣлъ тѣмъ временемъ желудками бѣдныхъ рыбинъ, павшихъ жертвами нашего аппетита. Они, т.-е. желудки пикши, были набиты мелкой рыбешкой и какими-то маленькими рачками. Потомъ я изслѣдовалъ огромное количество рыбьихъ желудковъ: больше всего попадалась мелкая рыба. Вскорѣ на печуркѣ кипѣло немудреное варево, сверху подернутое толстымъ слоемъ жира.

— Откуда это столько жира?

— Да изъ воюксы *) рыбьей! Сашка прибавилъ туда всего, что требовалось для доброкачественной ухи, а самъ ещё попыталъ счастья удочкой. Рыбы на палубѣ все прибывало и прибы-

*) Воюксой называется рыбья печень.

вало, и уже порядочная горка ея радовала наши взоры.

— Гей! Обѣдать пора, уха готова! Котёлъ сняли съ огня, поставили прямо на палубѣ и усѣлись кругомъ по-турецки, вооружившись ложками и внушительными ломтями хлѣба. Долгое время у насъ на палубѣ царило молчаніе, среди него дули губы на горячую уху, ротъ со свистомъ втягивалъ содержимое изъ ложки да скрипѣли зубы, перекусывая хлѣбъ. Митрій послѣ третьей ложки уже утиралъ съ лица потъ. Онъ, какъ дело делалъ, такъ и ѣлъ весьма горячо и добросовѣстно.

Послѣ обѣда покурили и отдохнули немного и опять принялись таскать рыбу. Стало вечерѣть, судя по часамъ и по солнышку.

— Ну, что же, братцы? Шабашъ ловить! Надо прибрать рыбу!

— Есть!

Удочки смотаны и спрятаны до поры, до времени. Намъ теперь предстояло совсѣмъ другое занятіе. Разкрыли трюмъ, куда влѣзъ всё тотъ же неизмѣнный Сашка и нашёлъ тамъ и разкупорилъ соль. Митрій на двухъ ящикахъ приладилъ нѣчто въ родѣ стола и вооружился большимъ, очень острымъ ножомъ, а Иванъ уже тюкалъ топоромъ по рыбамъ, каждымъ ударомъ отдѣляя неуклюжую голову отъ туловища.

Такихъ обезглавленныхъ рыбъ захватывалъ Митрій на свой столъ и однимъ взмахомъ своего остраго ножа разпластывалъ рыбу со спины на-двое; следующимъ взмахомъ того же ножа онъ выбрасывалъ всѣ внутренности, ловко отрѣзая ихъ у того мѣста, гдѣ они приросли къ тѣлу. Разпластанная и выпотрошенная рыба сбрасывалась въ трюмъ, гдѣ Сашка складывалъ её въ огромную бочку, густо засыпая солью. Собственно вся засолка рыбы въ этомъ и заключалась. Рыба не мылась, не очищалась болѣе тщательно. Только печень не подвергалась общей участи остальныхъ внутренностей: печень складывалась отдѣльно въ небольшой бочонокъ и затѣмъ шла въ продажу на салотопенные заводы, гдѣ изъ нея гонятъ рыбій жиръ, ворвань и другіе сорта дешевыхъ маслъ. Я перемѣрилъ и переписалъ всю рыбу, разкрылъ десятка два желудковъ, и поинтересовался узнать, чѣмъ и много ли рыба питается. Я уже говорилъ, чѣмъ питается треска да и вообще морская рыба, но количество, съѣдаемое рыбой, — страшно громадно: въ нѣмногихъ желудкахъ попадалось штукъ сорокъ и больше мелкой рыбёшки; рыбёшка, конечно, разная, больше всего — мелкой трески. Надо еще отмѣтить, что вся эта морская рыба обладаетъ удивительно крѣпкими животами: рыба, повидимому, только что попавшая въ желудокъ, оказывается уже настолько размягченною, что въ пальцахъ её не удержать. Не удивительно, что всѣ — рыбы такіе страшные хищники, когда у нихъ пища переваривается въ нѣсколько минутъ.

На этомъ и закончился нашъ первый день плаванія за рыбой. Въ концѣ концовъ у насъ было пудовъ тридцать рыбы, уже задѣланной, засоленной и сложенной.

Послѣ трудового дня покурили, посидѣли на палубѣ, перекинулись несколькими словами и полегли спать.

На другой день, когда я проснулся, весело по вчерашнему блестѣли на солнцѣ широкія волны океана. Было тихо. Ни малѣйшій вѣтерокъ не возмущалъ ровной прозрачной воды. Чуденъ океанъ съ своими тихими широкими валами, медленно и важно поднимающимися водяными громадами! Глядишь на него, и чудится, будто весь онъ живой и дышитъ, плавно ходить его могучая грудь. Тихо-тихо плещется онъ о края нашей шкунки.

На палубѣ стоялъ только рулевой съ удочкой; Сашка возился съ чайникомъ, готовя чай для всѣхъ насъ.

— А гдѣ же остальные?!

— Эвона! Въ океанѣ!

Я заглянулъ туда, куда указывали мнѣ, и дѣйствительно, разглядѣлъ нашихъ обоихъ матросовъ далеко въ открытомъ морѣ, въ лодкѣ. Оба качались по волнамъ и таскали по-вчерашнему удочки.

— Чего же они туда ушли?

— Ищутъ, гдѣ рыбы больше!

— А развѣ тамъ больше? Какъ же это узнать?

— Смотрите! Видите, вонъ чайки вьются надъ океаномъ, а у насъ нѣтъ! Ужъ гдѣ чайка вьется, тамъ, стало-быть, рыба есть.

Въ томъ мѣстѣ, гдѣ стояли, или, лучше сказать, носились по океану наши матросы, и правда, было видимо-невидимо всякой птицы! Оттуда доносился до насъ шумъ и гамъ крикливой птицы, въ несмѣтномъ количествѣ летающей надъ поверхностью моря.

— Это сельдь ходитъ!

— О!! Мы и её ловить будемъ?

— Нѣтъ, у насъ нечѣмъ: для сельди надо имѣть особыя сѣти.

— Э, жаль, это вѣдь весьма любопытно! Ну, хоть разскажите, какъ она ловится!

— Для сельди плетутъ особыя такія сѣти. Разтягиваются онѣ за четыре конца, какъ платокъ или простыня. Если замѣтятъ на морѣ сельдь, такъ выѣзжаютъ четыре лодки; въ каждой лодкѣ везутъ конецъ сѣти. Подойдутъ къ юровью, стаду сельдей, и подведутъ подъ рыбу эту сѣть. Потомъ съѣзжаются лодки и вытягиваютъ сѣть изъ воды. Иной разъ и на четыре лодки всей сельди не убрать, — тогда подъѣзжаютъ съ берега еще лодки!

— Ну, хоть посмотримъ, не ходитъ ли по морю сельдь!

— Вѣроятно, она пройдетъ мимо насъ.

Мы оба съ капитаномъ пристально наблюдали за оживленіемъ, чемъ былъ полонъ океанъ тамъ, гдѣ шла сельдь. Море тамъ пѣнилось и волновалось, шла широкая полоса ряби, играя на солнцѣ золотомъ и серебромъ.

Вдругъ все оживленіе пропало. Усѣлись птицы на воду, вода успокоилась, и все исчезло!

— Что это значитъ? — спросилъ я у своего сосѣда.

— Да сельдь ушла на дно, спряталась отъ птицы! Но недолго было тихо и мирно на поверхности океана: чайки, сидѣйшія на водѣ громаднымъ кругомъ, вдругъ опять всѣ закричали и кинулись летѣть въ одну сторону, откуда раздался особый призывный крикъ. Опять поднялось то же, что и раньше. Ну, тутъ ужъ и я догадался, въ чемъ дѣло.

Сельдью питаются несмѣтвыя количества всякой рыбы, птицы, тюленей, морскихъ свиней *). Пока сельдь наверху,— её пожираетъ птица, сайда (рыба такая), тюлень, дельфинъ. Всѣ эти хищники въ несмѣтномъ количествѣ гонятся за бѣдной сельдью, прыгаютъ, брызжутъ водой, неистовый вопль чаекъ разносится надъ

*) Звѣрь водяной, изъ породы дельфиновъ.

океаномъ: сельдь, испуганная всей этой адской суетой и перепуганная за свою бѣдную жизнь, бросается въ глубину океана,— но и тамъ не лучше: тамъ на неё набрасывается треска, акула, палтусъ да и всякая рыба! А рыбы вѣдь страшные хищники! Такъ и мечется несчастная сельдь то на дно, то наверхъ. И нигдѣ нѣтъ спасенія! И хитра при томъ воя эта ватага безжалостныхъ враговъ. Чайки, напримѣръ. Когда сельдь уйдетъ на дно, — онѣ разойдутся на поверхности огромнымъ кругомъ и терпѣливо ждутъ. Онѣ отлично знаютъ, что долго сельдь на глубинѣ не продержится, выйдетъ наверхъ. Вотъ онѣ и сидятъ, ждутъ, да не просто кучей, а въ извѣстномъ порядкѣ, чтобы не прозѣвать, если сельдь поднимется гдѣ-либо въ сторонѣ. Кто замѣтитъ появившуюся опять сельдь, поднимаетъ условный крикъ. Тогда вся ватага чаекъ, въ нѣсколько милліоновъ, кидается на этотъ крикъ.

Сельдь приближалась къ нашей шкунѣ, одиноко стоявшей на широкомъ просторѣ: видно, мы попали на ея обычный путь къ западу. Мы попали въ самую толчею пира, её природа иногда даётъ своимъ твореніямъ. Это былъ поистинѣ пиръ! Изъ-за шума воды, крика чаекъ, плеска прыгавшей рыбы и морскихъ свиней даже говорить съ сосѣдомъ было невозможно, надо было кричать. Все спѣшило натѣшиться и наѣсться. Нашъ капитанъ и Сашка проворно таскали рыбину за рыбиной, пользуясь ея огромнымъ скопленіемъ на днѣ и вообще на морѣ. Я, съ ружьемъ въ рукахъ, стоялъ совсѣмъ ошалѣлый, оглушенный шумомъ и разтерявшійся отъ зрѣлища такого удивительнаго обжорства.

Удивительно, какъ вообще можетъ еще существовать сельдь на свѣтѣ, какъ её не съѣдятъ всю безъ остатка! Я наклонился надъ водой, желая посмотрѣть, не увижу ли я этой несчастной рыбешки. Внимательно присмотрѣвшись, я скоро замѣтилъ, какъ непрерывно, стайка за стайкой пробѣгали мелкія рыбки мимо бортовъ на глубинѣ не больше полуаршина; множество стаекъ пробѣжало въ нѣсколько минутъ, пока я наблюдалъ. Меня въ это время по разилъ какой-то особый необычно жалобный крикъ чайки, летавшей надъ моей головой. Я вскочилъ и сталъ присматриваться къ птицѣ. Оказалось вотъ что. Есть тамъ на океанѣ птица, по названію — «разбойникъ». Птица эта питается рыбой, но сама ловить её въ водѣ не умѣетъ, а отбираетъ рыбу у чаекъ, пользуясь силой своего полета. Вотъ этакій-то разбойникъ и напалъ на чайку, нёсшую у себя въ клювѣ серебристую рыбешку. Чайка съ добычей во рту летѣла медленно и тяжело, бросалась въ разныя стороны, — и вездѣ её настигалъ безжалостный разбойникъ, великолѣпно летавшій на своихъ длинныхъ крыльяхъ. Кончилось, конечно, тѣмъ, что разбойникъ догналъ чайку, ударилъ её клювомъ, чайка въ ужасѣ выкинула рыбёшку, её на лету подхватилъ обидчикъ и улетѣлъ подстерегать новую непроворную чайку. Такіе крики частенько раздавались въ воздухѣ, и тамъ и сямъ видно было, какъ чёрный разбойникъ гонится и отбираетъ рыбу. Но я не жалѣлъ чаекъ:

«А вы рыбёшку бѣдную обижаете,— ну, и подѣломъ вамъ!»

Въ общей кутерьмѣ чайки носились очень близко отъ насъ, и мнѣ удалось подстрѣлить крупную чайку, ярко-бѣлую, съ великолѣпными чёрными крыльями и краснымъ носомъ. Огромная птица грузно шлепнулась на воду, пораженная выстрѣломъ. Кое-какъ достали её и вытащили на палубу. Чайка была не меньше хорошаго домашняго индюка и такъ же тяжела.

Между тѣмъ у насъ на палубѣ росла куча рыбы, её Сашка и капитанъ безъ устали вытаскивали изъ воды. Каждая рыба была пузатая: наѣлась сельди, сколько влѣзло. Сашка схватилъ первую попавшуюся треску и, взявъ за хвостъ, сталъ трясти надъ палубой: дѣйствительно, изъ рыбины такъ и посыпалась сельдь, какъ изъ мѣшка; но сельдь, не дошедшая даже до желудка, уже разваливалась сама, отъ удара о палубу.

Я вскрылъ одну, — считалъ, считалъ, насчиталъ 50, и бросилъ: ещё много было!

Время бѣжало незамѣтно; мы забыли и обѣдъ, и часы и всё на свѣтѣ, видѣли только море, рыбу, птицу.

Подъѣхали наши матросы на лодкѣ.

— Ну, что, обѣдъ готовъ?

— Вѣдь время уже! Солнце выше полдня, слава Богу!

— Какой тамъ обѣдъ! Видишь, что у насъ на палубѣ! Эвона какая гора рыбы наложена! До обѣда ли тутъ!?.

— Чего гора наложена!? И у насъ не хуже, чать, и мы не зѣвали!

Матросы наши съ гордостью показали въ лодку: тамъ, дѣйствительно, лежала гора рыбы, и не меньшая, а гораздо большая, чѣмъ у насъ на палубѣ. Въ общемъ рыбы добыли куда больше, чѣмъ вчера за весь день! Мы всѣ столпились вокругъ огромной груды рыбы, когда выбросили её изъ лодки на палубу, къ уже лежавшей здѣсь кучѣ. Сердца рыбаковъ радовались такой массѣ рыбы, пудовъ на 50 слишкомъ, пойманной за нѣсколько часовъ. Такъ и мы попользовались ходомъ сельди. Море для всѣхъ гостепріимно и умѣетъ по-царски угостить всѣхъ, кто приходитъ къ нему!

Пока варилась уха, мы забавлялись, отдыхая, надъ курьезной птицей, тоже живущей въ океанѣ и дарами его. Это глупышъ, — птица довольно большая, не меньше курицы, сѣраго цвѣта, съ большимъ носомъ и съ перепонками на черныхъ сильныхъ лапахъ. Глупышъ страшно прожорливъ и нахаленъ. Оамъ онъ тоже плохо ловитъ рыбу и поэтому обыкновенно держится около людей, въ надеждѣ поживиться, если не рыбой, то хоть рыбьими потрохами. Мы покусочкамъ бросали въ море печень, желудокъ и всякіе остатки рыбы, очищенной для ухи. Нѣсколько глупышей вертѣлись у борта, нисколько не боясь близкаго сосѣдства съ нами. Они съ крикомъ и дракой гонялись за кусками внутренностей и сельдей, вынутыхъ нами изъ тресковыхъ желудковъ. Кто-то привязалъ на нитку кусокъ желудка и бросилъ въ море. Глупышъ проворно проглотилъ кусокъ, не взирая на нитку.

— Берегись! Вытащу на палубу.

Воѣ кинулись прятаться, кто на корму, кто въ трюмъ, кто въ каюту. Иванъ быстро вытащилъ за нитку глупыша, кинулъ его на палубу, а самъ пустился бѣжать. Глупышъ съ гнѣвнымъ крикомъ бросился за нимъ, спотыкаясь и падая на связки снастей и рыбу. Крѣпко досталось ногамъ Ивана, не удралъ онъ отъ разъяренной птицы, и только при нашей дружной помощи столкнулъ кое-какъ птицу за бортъ.

— А какъ же нитка?

— А шутъ съ нимъ! Пускай дѣлаетъ, что хочетъ!

Такъ глупышъ и улетѣлъ отъ насъ съ ниткой во рту.

Забавна эта птица тѣмъ, что всегда спѣшитъ туда, гдѣ чуетъ себѣ поживу. Пока судно спокойно стоитъ или идётъ по морю, глупыши летаютъ гдѣ-либо вдали, но стоитъ только заняться раздѣлкой рыбы, какъ сейчасъ же появляются и они. Смѣшно смотрѣть, съ какой важной спѣшкой они подплываютъ къ самому борту судна и какъ гордо, съ какимъ достоинствомъ поглядываютъ наверхъ, ожидая добычи. Кажется, будто они считаютъ себя вынужденными посмотрѣть, правильно ли идутъ дѣла, а вовсе не ждутъ подачки.

Послѣ небольшого отдыха опять ловили рыбу, а я опять смотрѣлъ, любовался и наслаждался красотой моря въ тихую, ясную погоду. Попрежнему бродила по морю сельдь, преслѣдуемая полчищами враговъ.

— И откуда берётся столько птицы!?

— Да она вѣдь тутъ и живетъ гдѣ-нибудь на прибрежныхъ скалахъ. Погодите, какъ-либо зайдёмъ, посмотримъ!

Вечеромъ опять солили пойманную рыбу. Такъ прошло нѣсколько дней. На пятый день нашего плаванія на сѣверѣ стало вырисовываться надъ самымъ моремъ чёрное облачко, на неё съ безпокойствомъ поглядывалъ нашъ капитанъ.

— Смотри-ка, Митрій, не было бы бури!

— Похоже на то! Надо уходить, а то плохо будетъ!

Наскоро смотали и спрятали удочки, развязали и поразпутали паруса, вытащили якорь и поплыли потихоньку къ берегу. Тучка сзади росла и превращалась въ огромную зловѣщую тучу. Въ воздухѣ чувствовалась какая-то скрытая тревога. Все притихло; попряталась птица, не стало слышно ея шумнаго гомона. Мы съ тревогой посматривали на далеко синѣющій берегъ и поглядывали назадъ, на тучу. Туча быстро надвигалась за нами. Вотъ уже слышенъ сзади невнятный гулъ бури. Потемнѣло. Промчался первый порывъ вѣтра, вздымая острые гребни на волнахъ и раздувая ихъ въ мелкую пыль.

— Отдай гротсель! Отпусти шкоты. Отдай бизань-стаксель! 1). Быстро, точно, безъ суеты, безъ лишней толкотни исполнили матросы приказъ капитана. Всѣ чувствовали серьезность и опасность разсердившагося океана.

«Вѣдь онъ не шутитъ!» думалось мнѣ.

— Сашка! принеси буксы! 2). Одѣньтесь въ плащъ, обратился ко мнѣ капитанъ, — или идите въ каюту! Я скорехонько слетѣлъ по лѣсенкѣ въ свою каюту, натянулъ на себя непромокаемый плащъ, на-

1) На шкунѣ двѣ мачты: на передней — большой парусъ — гротсель, на другой — бизань-стаксель, шкоты — веревки, натягивающая паруса.

2 ) Буксы — одежда изъ просмоленнаго полотна, непромокаемая.

крылъ голову капюшономъ того же плаща и вышелъ наверхъ.

Тамъ уже гуляла буря. Въ океанѣ простора много,— есть, гдѣ разгуляться буйному вѣтру. Громадныя волны съ яростью лѣзли къ намъ на палубу и верхушками своими съ шумомъ и ревомъ опрокидывались къ намъ. Вода у насъ на палубѣ такъ и переливалась то къ одному борту, то къ другому. Только выплеснется за бортъ, какъ новая волна съ бѣшенымъ рокотомъ, съ пѣной и шумомъ вливалась къ намъ. Суденышко наше бросалось то внизъ, пропадая какъ между горъ, то опять быстро взлетало на самый гребень бѣшенаго вала. Вѣтеръ рвалъ и металъ, неистово свистѣлъ и гудѣлъ въ снастяхъ и мачтахъ, подхватывая всѣ кончики, чем можно было подхватить. Мы принуждены были спустить и маленькій носовой парусокъ, он грозилъ лопнуть отъ неистово напиравшаго на него вѣтра. Мы такъ и неслись по волѣ бури по вспѣнившемуся, почернѣвшему океану, гнѣвному и дивно красивому въ своемъ мощномъ, царственномъ гнѣвѣ. Такъ можетъ гнѣваться только тотъ, кому дана сила несокрушимая, просторъ и свобода необъятные. Нельзя было разсмотрѣть ничего въ воздухѣ за тучей водяной пыли, за клокочущими волнами темно-синяго цвѣта, съ свѣтлыми верхушками. Каждый валъ пенился и курился, какъ дымомъ, мелкой водяной пылью.

Я стоялъ, безпомощно уцѣпившись за мачту, стараясь не упасть отъ крутыхъ и очень стремительныхъ размаховъ шкунки. По моей спинѣ бѣгали мурашки. Я не скажу, чтобы чувствовалъ себя храбро. Попросту — я трусилъ бури да еще на такомъ судёнышкѣ. Я оглянулся на капитана, сидѣвшаго на рулѣ, и нѣсколько повеселѣлъ, губы были плотно сжаты, острые глаза зорко высматривали берегъ, къ нему насъ гналъ вѣтеръ, но лицо было спокойно и твердо, — стало-быть, бѣда не велика!

Сталъ открываться за мглой берегъ. Нѣжная синяя громада скалъ высилась предъ нашей шкункой! — Митрій, зарифь кливеръ! 1).

Митрій, шатаясь на свихъ цѣпкихъ, привычныхъ ногахъ, припрыгнулъ къ носу, припалъ грудью къ какой-то снасти и, обливаемый холодной, соленой водой, принялся орудовать. Къ нему на помощь подбѣжалъ Иванъ, и вдвоемъ они скоро вытянули и закрѣпили маленькій носовой парусокъ, еще сильно уменьшенный.

Капитанъ нашъ сразу повеселѣлъ, матросы заговорили весёлыми бодрыми голосами: опасность, значить, миновала!

— Развѣ очень опасно было?

1) Въ парусѣ дѣлается рядъ дырочекъ, въ нихъ вшиваютъ веревки; этими веревками можно привязать нижній конецъ паруса, и тогда онъ станетъ меньше; это и называется „брать рифы", или, рифить". Кливеръ — маленькій носовой парусъ.

— А кто жъ его знаетъ? Безъ парусовъ куда поѣдешь? Куда вѣтеръ гонитъ! А гнало насъ къ берегу!

— Ну, такъ и хорошо, что къ берегу!

— Ну, къ берегу не только не хорошо, а даже очень плохо!

— Почему?

— Вѣдь если насъ волной выкинетъ на камни, что тогда будетъ?

— Пожалуй, щепки будутъ!

— Вотъ то-то же!

Слѣва у насъ открывалась въ туманѣ брызгъ громада острова Кильдина, и мы, пользуясь маленькимъ паруокомъ, кинулись въ проливъ между островкомъ и материкомъ.

— Ага, спрятались-таки! Ну, теперь айда въ Териберку!

Еще зарифили гротсель и кливеръ, взяли направленіе по проливу и быстро, быстро помчали. И здѣсь тоже вѣтеръ гудѣлъ и свистѣлъ, и здѣсь вздымались волны, но далеко не такъ, какъ въ открытомъ океанѣ. Здѣсь было совсѣмъ сносно. Красиво разбивались волны о неприступный скалы берега, далеко обдавая берегъ бѣлой пѣной и брызгами. Твердо и несокрушимо стояли скалы и не дрогнувъ встрѣчали бѣшеный набѣгъ волнъ.

Среди скалъ берега, где мимо мы проносились, мелькали неболыніе заливчики и бухты, далеко идущіе вглубь камней, но они были пусты и непривѣтливы. Настала ночь. Мудрено бѣжать при темнотѣ да еще въ бурю, у берега, сплошь усѣяннаго камнями и выходами скалъ далеко въ море. Добѣжавъ до рыбачьяго посёлка, пріютившагося за высокимъ мысомъ, мы остановились на ночь.

Только что мы стали, какъ къ нашему борту подошла лодка съ двумя рыбаками. Рыбаки привязали къ нашему судну свою лодку и вошли къ намъ на палубу.

— Здравствуйте!

— Добрый вечеръ!

— Нѣтъ ли у васъ, чѣмъ зубы полѣчить!?

У меня нашлось немного іода, имъ я, какъ сумѣлъ, заложилъ больной зубъ и вымазалъ десны. Другому пришлось прорѣзать и промыть нарывы на рукахъ: морская вода очень ѣдкая; стоитъ поболтаться въ ней съ разцарапанными руками, какъ сейчасъ же пойдутъ нарывы.

На другой день буря такъ же выла и гудѣла на океанѣ, все такъ же сердитыя волны гуляли на просторѣ океана, хотя было свѣтло и ясно.

Всё съ тѣми же зарифленными парусами мы пустились въ Териберку, гдѣ была превосходная гавань и были у насъ знакомые и пріятели. Не прошло и часу, какъ мы уже проскочили верстъ 15 и входили въ огромную Териберскую бухту. Вдали, въ глубинѣ залива виднѣлись домишки рыбачьяго поселка и бѣлѣла впереди темныхъ скалъ церковь; прямо по нашему пути, подъ высокой горой высился большой салотопенный заводъ и амбаръ архангельскихъ купцовъ Мерзмотиныхъ.

Ловко проходя на парусахъ между всякой морской посудиной, въ изобиліи наставленной по заливу, пришли мы къ берегу и стали на якорь. Не обошлось безъ обычной суеты и возни съ приборкой и укладкой парусовъ и снастей.

Здѣсь намъ пришлось простоять нѣсколько дней на якорѣ, ожидая, пока уляжется вѣтеръ и дастъ намъ возможность выйти въ море на рыбную ловлю.

Однажды, какъ-то ночью меня разбудили громкіе шаги надъ моей головой по палубѣ.

— Что такое?

— Да на насъ наваливается шкуна! Пустая она, старая и негодная, — ну, её и не берегутъ; якорную цѣпь мало выпустили, — такъ её вѣтромъ гонитъ.

— А чтобъ ей пусто было!!

На утро предъ нами шкуны уже не было. Ее, дѣйствительно, сорвало съ якоря и угнало черезъ весь заливъ на скалы. Днёмъ можно было видѣть доски, осколки мачтъ, куски палубы, бортовъ, руль, все носились вѣтромъ по волнамъ залива.

— Видите, что осталось отъ шкуны?! То же и съ нами было бы, если бы насъ пригнало въ берегъ.

— Да, штука была бы плохая! Наконецъ вѣтеръ утихъ, волны въ океанѣ успокоились, и мы опять пустились за рыбой. Опять мы на широкой груди старика океана, что вздымаетъ волны, какъ будто отдыхая отъ того гнѣва, имъ былъ потрясенъ ещё вчера. Попробовали мы ловить на уду, — не важно: рыба ушла куда-то въ другія мѣста. Подняли якорь и пошли искать, гдѣ рыба прячется. Вдалекѣ въ морѣ едва едва бѣлѣются паруса рыбачьихъ лодокъ; много ихъ тамъ скопилось! Подошли и мы, попробовали ловить, — плохо.

— А мы вотъ что сдѣлаемъ: пойдемъ на Воронью рѣчку, поищемъ наживки, да поставимъ ярусъ!

Пошли. На легкомъ свѣжемъ вѣтеркѣ плавно и быстро скользили мы, переваливаясь черезъ широкіе валы, мимо каменныхъ громадъ берега, сплошь усаженныхъ птичьими гнѣздами. Въ иныхъ мѣстахъ весь берегъ сверху донизу усѣянъ стаями шумливой птицы: были тутъ и чайки, и гагарки и чистики. Я спустилъ лодку, захватилъ ружье и полѣзъ посмотрѣть эти безчисленныя гнѣздовья птичьи, или, какъ ихъ тутъ называюсь, «птичьи базары». Кстати и Воронья рѣка была тутъ же. Матросы высадили меня на берегъ, шкунку отвели за камни отъ вѣтра и волнъ, поставили на якорь, а сами отправились въ устье рѣки съ неводомъ.

Когда я осмотрѣлъ «базары», — я пересталъ удивляться безчисленнымъ количествамъ птицы, летающей по океану за добычей. На одномъ этомъ базарѣ гнѣздилась ихъ такая масса, что некуда было, ступить. Гнѣздъ здѣсь птица не строитъ, а кладетъ яйца прямо на камень, въ ямки и углубленія. Яйца и птенцы такъ подходятъ цвѣтомъ къ скаламъ, что очень трудно ихъ различить даже у себя подъ ногами. Долго я бродилъ тутъ среди птицы, нисколько не пугая ея: птица на такихъ базарахъ не боится человѣка. Затѣмъ, карабкаясь по камнямъ, я пробрался вверхъ и черезъ горы подошелъ къ нашимъ матросамъ, успѣвшимъ уже натаскать изрядное количество мелкой рыбешки — песчанки. Среди песчанки лежало на днѣ нашей ладьи нѣсколько штукъ рѣчныхъ камбалъ, на нихъ я, да и всѣ наши, заранее облизывались. Камбала любопытная рыба тѣмъ, что у нея оба глаза на одной сторонѣ тѣла, и тѣмъ, что она удивительно вкусна, поджаренная на маслѣ.

Послѣ вкуснаго обѣда, прямо на палубѣ, всѣ принялись за ярусъ. Изъ трюма, гдѣ у насъ хранились и орудія, и снасти, и рыба, и соль, и все, что намъ нужно было, вытащили огромныя связки довольно толстыхъ бечевокъ, не тоньше мизинца. Въ опредѣленныхъ разстояніяхъ, на мелкихъ и тонкихъ бечевочкахъ, длиной аршина полтора, два, были привязаны крючки. Такихъ крючковъ множество. Основная бечёвка бываетъ обыкновенно саженей 200 длины, и на ней бываетъ до 200 крючковъ. Смотря по количеству наживки (маленькой рыбешки, червей), связывается нѣсколько такихъ кусковъ, — иногда до 2 верстъ и больше. Къ концамъ бечёвки, вооруженной крючками, привязывается по куску бечевы безъ крючковъ, а къ нимъ привязываютъ поплавки, колодки, или буйки. Всѣ наши сидѣли на палубѣ и нанизывали на крючки рыбешку, только что нами пойманную въ устьѣ Вороньей рѣчки. Чтобы крючки не путались, ихъ особымъ способомъ связываютъ, пока ярусъ сложенъ. Каждый крючокъ съ нанизанной на него рыбешкой вѣшаетоя на перекладинѣ корытца, имѣющаго форму корзины съ ручкой, а самая бечёвка (стоянка, какъ её тамъ называютъ) правильно, въ извѣстномъ порядкѣ укладывается на дно того же корытца. Еще до начала этих забот мы вышли въ море и нанизывали (наживляли) ярусъ, пользуясь спокойнымъ плаваніемъ при небольшомъ вѣтрѣ.

Наконецъ ярусъ наживленъ весь. Выбрали подходящее мѣсто, гдѣ должна быть рыба, измѣрили глубину моря, къ каждому концу яруса привязали по отоянкѣ, прицѣпили грузила (нѣсколько кусковъ свинца, фунтовъ по 10 въ каждомъ), къ свободнымъ концамъ прикрѣпили буйки, чтобы можно было найти ярусъ въ волнахъ океана. Прикончивъ всѣ эти приготовленія и окончательно выяснивъ мѣсто, — стали спускать весь ярусъ на дно. Спустили прежде всего грузило, оно быстро скользнуло внизъ, увлекаемое тяжестью; за нимъ, ровно и аккуратно развертываясь, потянулся ярусъ; рыбёшка за рыбёшкой исчезали въ прозрачной таинственной глубинѣ океана. Чтобы ярусъ не ложился на днѣ кучей, мы потихоньку отъѣзжали отъ мѣста, гдѣ было брошено грузило. Вотъ и весь ярусъ ушелъ подъ воду; на поверхности остались только двѣ вѣшки, они указывали оба конца нашей снасти.

— Отдай якорь!

— Стало-быть, мы тутъ будемъ стоять и ждать? Долго?

— До утра завтрашняго! Дѣло было уже вечеромъ. До ночи кто что дѣлалъ: кто чинилъ одежду, кто сапоги мазалъ, словомъ, всякій занимался, чѣмъ ему надобно было.

— Ну, а что, поймаемъ мы завтра рыбки?

— Кто жъ знаетъ? Какъ Богъ дастъ!

— А много можно поймать такимъ ярусомъ?

— Иной разъ бываетъ пудовъ полтораста, а иной и ничего!

— Какъ, неужели такъ-таки совсѣмъ ничего? Не можетъ быть!

— Бываетъ!

На другое утро ждали только меня, чтобы пуститься вытаскивать снасть. Я быстро одѣлся, вскочилъ въ лодку, и мы поѣхали выбирать ярусъ. Одинъ матросъ сидѣлъ на веслахъ, я на рулѣ, а одинъ тянулъ самый ярусъ. Онъ стоялъ на самомъ носу, одѣтъ былъ въ кожаный передникъ и рукавицы. Дѣло это мокрое, а вода холодная и ѣдкая: мёрзнутъ руки, и очень портится одежда.

Подъѣхали къ бую, стали тянуть. Я слѣдилъ за направленіемъ яруса и держалъ по немъ лодку; гребецъ рѣдко, но сильно взмахивалъ вёслами, а навстрѣчу намъ вытягивалась изъ моря мокрая бечева, съ крючками, увы, пустыми! Но вотъ — треска, треска... палтусъ (рыба въ родѣ камбалы), треска... зубатка...

— Береги ноги!

И зубатка, снятая съ крючка, грузно шлёпнулась на дно лодки у моихъ ногъ. Красивая рыба, но ехидная и злая необыкновенно. Зубы у нея очень остры и велики. Её не только солятъ, сушатъ, варятъ, но даже шкуру ея выдѣлываютъ: очень толстая и крѣпкая у нея шкура да еще и изукрашена красивыми пятнами по темно-коричневому.

Ярусъ своимъ чередомъ выходитъ изъ воды, весьма скудно увѣшанный рыбой. Еще пара тресокъ.

— А это что такое?

— Окунь морской!

Вотъ такъ чудная рыба! Довольно большая, ярко-краснаго цвѣта, свѣтлая, неуклюжая, тѣло толстое, претолстое. Любопытно, что и желудокъ и всѣ внутренности выворочены наружу, глаза далеко вышли изъ своихъ впадинъ, да и толщина тѣла не настоящая, а точно рыба раздулась. Дѣло вотъ въ чемъ. Рыба водится на глубинѣ и наверхъ не выходить. На глубинѣ, особенно большой, вода очень сильно сдавливаетъ тѣло рыбы. Поэтому внутри рыбы набирается много воздуху. Если вытащить рыбу наверхъ, то снаружи на неё вода уже не давитъ, а внутри воздухъ тотъ же, — вотъ её бѣдную и разпираетъ и выворачиваетъ, какъ чулокъ.

— Всегда эта рыба такой бываетъ наверху?

— Нѣтъ, бываетъ и хорошая!

— Когда?

— Если на мелкомъ мѣстѣ попадётся.

Окунь этотъ рѣдко доходитъ наверхъ живой: обыкновенно его воздухъ задавитъ, какъ только вытащить его въ болѣе верхніе слои воды.

— Кончено!? Ну, плохо, совсѣмъ мало рыбы!!

— Что дѣлать! И на томъ спасибо!

Вернулись на судно, сложили и убрали рыбу и пошли вдоль берега. Стало пасмурно, накрапывалъ дождь; къ тому же у насъ вышла провизія, уголь, керосинъ, масло. Рѣшили итти обратно въ Александровскъ.

Къ ночи мы были у входа въ Кольскій заливъ, — стало-быть, разсчитывали завтра утромъ быть дома. Но на морѣ человѣкъ предполагаетъ, а Богъ разполагаетъ. На утро вѣтеръ совсѣмъ упалъ, паруса повисли совсѣмъ безпомощно. На небѣ ни облачка. Тихо, тихо дышитъ океанъ, и мы — ни съ мѣста! До дому 14 верстъ, а доѣхать нельзя, не идётъ наша шкунка! Только на другой день къ вечеру мы бросили якорь въ Александровскѣ, проболтавшись лишнихъ 34 часа и питаясь сырой соленой рыбой.

М. Мигай.

***

В Ледовитом океане (Читальня народной школы. 1904. №8 )

ДОК: В Ледовитом океане (Читальня народной школы. 1904. №8 )

therearehangingon

https://disk.yandex.ru/i/rwPOfqifkkWrgw

balamutchumag001@mail.ru

https://cloud.mail.ru/public/4S9v/SFS5KYYUq

НЭДБ: Читальня народной школы. 1904. Вып. 8. Август. 17 лет издания. Стр. 2

https://arch.rgdb.ru/xmlui/handle/123456789/53235#page/9/mode/2up

#НЭДБ #нэдб #Ледовитом #океане #читальня #народной #школы #Ледовитый #океан #баламутчума

НЭДБ, нэдб, Ледовитом, океане, читальня, народной, школы, Ледовитый, океан, баламутчума