Евгений Алешин: немного о женском, французской эстраде и современном актёрском театре. Пресс-подход

19 февраля прошёл пресс-показ первой режиссёрской работы заслуженного артиста России Евгения Алешина. Солист Иркутского музыкального театра, исполнитель ролей Графа Монте-Кристо, Сергея Трубецкого, инженера Гарина и многих других обратился к теме женщины в пластическом музыкальном перформансе «Немного о женском.» В пресс-подходе для нескольких журналистов и блогеров режиссёр рассказал о задумке спектакля и современных театральных тенденциях.

— Первый вопрос самый простой – поделитесь, пожалуйста, своими мыслями и ощущениями от премьеры!

— Знаете, я пока не знаю, какие у меня эмоции. Эмоции продолжают направляться в репетиционный процесс. Обычно как спрашивают: «Переживаешь?» Да нет, не переживаю. Переживают обычно о том, как отреагирует зал. А реакция — дело такое. Я видел большое количество гениальных спектаклей, которые не шли. А бывали спектакли, которые, казалось бы, были ни о чём, и шли на ура и много-много лет. Если я волнуюсь, то за своих коллег, которые выходят на сцену. Хотелось бы, чтобы у них всё получилось. Потому что этот спектакль планировался как, знаете, такая ода актёру. Мне хотелось, чтобы не было актёров второго, третьего, четвёртого плана. Чтобы все были первые. Поэтому каждый из персонажей имеет, как минимум, один сольный номер. И вот здесь переживаешь за то, чтобы каждый всё-таки действительно вынес то, что он может. А я знаю, что они могут многое. Просто где-то что-то мешает, где-то что-то, может быть, не доработано. Но мы ещё продолжаем над этим работать.

— А расскажите, пожалуйста, о своём подходе к подбору актёров и созданию образов.

— Знаете, я смотрел по двум параметрам. Первое — мне были нужны десять женщин. Здесь был исключительно такой прагматический театральный подход в том смысле, что женщин-актёров всегда в театрах больше, чем актёров-мужчин. По разным обстоятельствам. Поэтому хотелось поставить спектакль так, чтобы как можно больше женщин было задействовано. Особенно тех, которые не так сильно заняты в текущем репертуаре театра. Чтобы как можно больше актрис (а я считаю, что это действительно хорошие актрисы) работали и выходили как можно чаще на сцену. А второе — так как у спектакля не было первоисточника, мы рисовали образ для каждого актёра, учитывая его возможности. Конечно, приблизительно я понимал, какими должны быть персонажи, но всё-таки совсем окончательно формировались они именно в зависимости от того, какой актёр исполнял эту роль.

— Вы заслуженный артист России. У вас много наград, признания от зрителей и критиков. Как вам роль режиссёра?

— Ну, знаете, это непросто. Когда я начинал всё это делать, я боялся больше всего, что на сцену выйдут одиннадцать Алёшиных и будут работать в спектакле. Этого не хотелось совсем. Мне хотелось, чтобы здесь все были индивидуальностями. Чтобы каждый обязательно всковырнул у себя душу, сердце, чтобы они прожили эти роли так, как только они могут их прожить, а не как я бы их изобразил. Поэтому было очень много разговоров с каждым, и они продолжаются. То есть не просто «встань туда, перейди сюда». Очень многое они делали сами, предлагали сами, корректировали тоже. Я им рисовал картину, рисовал портрет каждого из них. А всё остальное мы делали, как минимум, вместе.

— Скажите, о чём же всё-таки этот спектакль? Героини - разные грани одной женщины, или это история о неком ловеласе?

— Нет, не о ловеласе, сразу скажу. Это спектакль о женщине. Надеюсь, для женщин, про женщин. У нас в афише написано «Немного о женском.» Там изначально как-то потерялись две точки. Видать, в жизни так бывает. У меня теряются две точки. Я изначально по паспорту Алёшин с двумя точками над «ё». Потом, когда получал новый паспорт в начале девяностых годов, две точки пропали, и я стал Алешин. Так и здесь. У меня было «Немного о женском…» Троеточие. Здесь можно подставлять что угодно: немного о женском счастье, немного о женском характере, о женском мировоззрении. То есть, это о женщинах. Просто женщина не может быть без мужчины. В том плане, что, если бы не было мужчин, не было бы женщин. Было бы какое-то среднее аморфное существо. А насчёт граней вы всё сказали правильно. Да, каждый персонаж существует в отдельности, но все вместе они — это как одно целое. Потому что, на мой взгляд, женщина многограннее, богаче, ну, для меня, во всяком случае, интересней, чем мужчина.

— А чем вызвано ваше обращение к французской эстраде?

— Опять-таки потому что женщина. Я всё-таки советский человек. Раньше было по-другому. Я имею ввиду, был особый пафос: «есть женщины в русских селениях…», всё как положено. Сейчас, к сожалению, на мой взгляд, как-то это немного ушло. А женщина французская звучало, знаете, с каким-то флёром, каким-то шармом. Причём так называли и русских женщин тоже. Потому что это ассоциация. Французская женщина — значит женщина во многих её проявлениях. Я говорю о нежности, где-то жёсткости, где-то такте, где-то, наоборот, — властности. Это всё относилось к ней. И для меня французская эстрада – широкое понятие. Эдит Пиаф, которая там, допустим, пятидесятых-шестидесятых годов, Далида, которая позже, Мирей Матьё, которая ещё позже, Патрисия Каас. Поэтому этот пласт он не про конкретные годы. Но он весь про женщин. А второе — французская музыка, она для меня лично, она такая… тёплая. Она тёплая, несмотря на эстрадную начинку, она информативная, она наполнена не одной краской, а многими. Каждая композиция гораздо многограннее, чем, ну, простите меня, современные композиции эстрады. В ней меньше агрессии, больше теплоты, больше какой-то такой эмоции. Эмоции в данном случае женской.

— Расскажите про задумку с клоунскими носами, пожалуйста, что это за решение такое?

— А здесь спасибо Эдит Джованне Пиаф, так как где-то… может быть, она и не выходила. Но мне почему-то кажется, то ли фотография была, то ли что, где она выходила, подведя себе под глазами круги, а-ля клоун! Она вообще была такая экспансивная, такая нетривиальная, очень многогранная исполнительница. Она никогда не двигалась, не танцевала, но у неё всегда была такая энергетика, что, стоя перед просто перед микрофоном, она могла всю палитру чувств, всю палитру музыкальных красок передать. По-моему, я где-то увидел, что вот она с подведёнными глазами… И не знаю, мне почему-то захотелось, чтобы концовка была примирительная! Просто спеть песню было бы неинтересно. Хотелось объединить персонажей в одно целое. За три секунды переодеться мы не сможем, но вот, вспомнив про Эдит Пиаф, я решил - а почему бы не попробовать эти носы? Мысль главная была в том, что друг без друга мы всё равно, я имею в виду мужчины и женщины, не можем. И поэтому в любом случае надеваем, надеваем… Вы надели? Я тоже надену. Я тоже как вы. Я тоже… Я с вами.

— Есть ли у вас планы, какие-то мысли на будущие проекты?

— Знаете, ну вот по поводу режиссуры мне хотелось, и хочется, и надеюсь, будет хотеться, чтобы в спектаклях на первом месте был актёр. Мне в последнее время его стало мало вообще в театральной сфере. Я беру Иркутск, но, поглядывая на музыкальные спектакли в Москве, в Санкт-Петербурге, в крупных городах, я могу так же сказать, что в них мало актёра. Стало много эффектных сцен, много хорошей, действительно, машинерии, хороших световых, сценографических, даже музыкальных решений. Но актёров стало мало. Причём я могу точно сказать, что это не потому что перевелись актёры, а потому что задача режиссёра — где-то, я это могу точно сказать, нивелировать актёра, чтобы он не выделялся из толпы. Иначе это ломает рисунок, мешает общей концепции по разным причинам. Их убирают цветом, географией. Их задвигают, вводят в массу. Артист становится частью массы, или, как здесь, в спектакле, частью хора. Но он не хор, он индивидуальность. И у меня твёрдая убеждённость, особенно касаемо провинциального театра, что зритель не просто должен ходить на спектакль, он должен ходить на этот спектакль много-много раз. Этого можно, на мой взгляд, добиться только тем, что будут ходить на актёров. То есть именно актёр может быть разным в спектакле при той же музыкальности, при тех же актёрских задачах, при том же свете и той же географии. А все концептуальные шоу, они хороши, но их, к сожалению, можно посмотреть один раз, второй раз на такое не пойдёшь. Знаете, как итальянские комедии восьмидесятых годов —«Фантоцци против всех»… Может быть, кто-то смотрел и помнит. Очень смешно. Пришёл один раз, посмеялся. Всё.

— Евгений, у вас же ведь ещё выходят на сцену актрисы, которые в последние годы не играют, да, практически? Ну вот Елена Бондаренко, прекрасная вокалистка, она ведь помощник режиссёра? Расскажите об этом чуть-чуть. Кого мы, возможно, увидели впервые за долгие годы на сцене?

— Ну вот, например, Ермошкина Валентина Ивановна. Но это я имею в виду тех актрис, которые не просто мало выходят, а мало выходят в ролях с сольными партиями. Лена Бондаренко, Светлана Лунюшкина, Валентина Ивановна Ермошкина, Наташа Данилова— они в последнее время, ну, в лучшем случае, если уж не «кушать подано», то какую-нибудь маму, бабушку играют. Понятно ещё, что в силу определённой специфики музыкального театра, не каждому персонажу в каждом спектакле могут дать по сольному номеру. И они действительно при их колоссальном опыте и умении остаются без самореализации. Реализоваться актёр может, выходя на сцену один. Не в массе. Ансамбль, всё это хорошо. Но здесь сольный номер, где ты можешь проявить свои лучшие качества, работать из спектакля в спектакль, наращивать роль. Только здесь это возможно.

— А всё-таки какие годы вы брали? То есть это семидесятые-восьмидесятые? Костюмы не выглядят современными.

— Мы как раз старались не зацикливаться на этом. Есть внешняя оболочка — репетиция хора, хотите — в нашем театре, хотите — в Большом театре — без разницы. Это просто хор. Знаете, первоначальная идея об этом спектакле возникла таким образом: в нашем театре, по-моему, в начале девяностых годов из-за тяжёлой финансовой ситуации работали женский хор и Владимир Александрович Яковлев. То есть весь коллектив состоял из одного мужчины и нескольких женщин. Я как бы взял эту ситуацию и потом попытался дорисовать её. Это была общая форма. А внутреннее содержание, ещё раз говорю — Франция, эти персонажи… В музыке, конечно, есть отсылка к тому времени, потому что очень много музыки Эдит Пиаф. Ещё Далида, Джо Доссен плюс-минус попадают в ту эпоху, и вроде кажется, что мы к шестидесятым, там, пятидесятым, ну, в лучшем случае семидесятым годам относимся. Но нет, вот эту цель мы как раз не преследовали. Просто хор, просто репетиция.

— Что вы хотели сказать этим спектаклем?

— Я как-то не формулировал актёрам главной идеи, чтобы все её тащили. Как говорил Мирон Луковецкий: «В театре все спектакли, особенно в музыкальном, идут о том, как мужчина хочет женщину». Вот это главная была мысль. По большому счёту, оно как бы, да, об этом, но всё-таки мы брали именно женщину. Мужчина у нас вот такой — с одной извилиной. А женщины они разные. Я не большой философ, чтобы исследовать психологию женщин, но да, я исследую, пытаюсь исследовать. И мне, слава Богу, в этом помогают мои замечательные дамы, которые могут быть и капризными, могут быть и очень нежно любящими, и прощающими, и строящими, и возвышающимися над тобой. Вот об этом весь спектакль.