Деньги для Марии. Поток.
То ли вагончик вокзальный, то ли сам вагон поезда – большой, неловкий. У всех на виду. Обдуваемый ветром, стесняется своей величины. А вокруг домишки. Не рядом, а где-то над. Парят, недосягаемые. И резко стали недосягаемыми – в раз. В один приезд ревизора очу́ждели. Так и Кузьма.
Нужда на плечах – металлический короб. Просьба – унижение, хотя, казалось бы, все свои. А что такое «свои»? Так просто и не ответить. Не свои ли Марию под недостачу подвели? А задумаешься, всё говорит – свои. Сначала неграмотную за кассу поставили – вынудили, потом с товаром обманули. На бытовых просчётах, копейках в долг сотню – не сотню, а тысячу за год не потеряешь. Значит, одно – корысть. А теперь иди, проси, лоб разбей – спаси свою семью. Получается, так.
Есть мнение, что всё, что в пьесу заложено, можно с листа прочитать. Привычка мыслить, опыт, чувство – всё вольётся в пьесу, как в сосуд, наполовину пустой заведомо. Может оно и так. Да только опыт у каждого разный. Кто-то, прочитав, рассудит здраво, что, например, директор школы, Евгений Николаевич в самом деле сам своей щедрости хозяин, и волен гордиться ей напоказ, если уж ему так хочется. Денег-то он в самом деле Кузьме дал, значит, чист. Кто-то посчитает зажиточную Степаниду разумной. Не вернёт ведь деньги Кузьма. Нескоро очень вернёт, если точнее. А у людей хозяйство. У Степаниды племянница молодая – язва… Галька и Степанида – это ведь не только мировоззрения – поколения, в первую очередь. Кто читателю ближе, тот, может, если и не прав вполне, то оправдан. Это всё слова на бумаге. А актёр – другое. Посмотришь на живого человека, увидишь его со стороны, и устыдишься всем своим оправданиям. Пыль – оправдания, подумаешь. И скверно так, и неудобно, и душно, и воротник колется. А театр тебя уже заловил. Остаётся только сидеть до конца. И проживать, проживать, проживать.
Тут, правда, ещё шутка такая, что «Деньги для Марии» – не пьеса. Ну не писал Распутин пьес, а театр им всё бредит. Пьеса – она действительно полупустой сосуд в каком-то смысле, его удобно наполнять, но и опасно – наполнишь инородным – всё испортится. А из повести, как из песни – слов не выкинешь. Их и боятся выкидывать. Читают авторский текст. И сами делают оговорку, мол «и ветер к делу Кузьмы в общем-то не имеет никакого отношения», и сами знают, что имеет. Имеет, и всё тут. И показывают его, и словами усиливают, и будто он нарастает. И будто работает образ, а не совсем. Избыточен там авторский текст. Хочется людей живых смотреть. В ситуации. Иногда этого достаточно. А иногда... Прочитать текст – это решение, конечно. Но это решение, которое первым приходит в голову. А как иначе – спро́сите? Сложно. Сложно, а сердце подсказывает, что как-то надо.
С действием немного иначе. Много ветра, много иллюзорности, чемоданов летающих – и вроде всё туда же в эстетику летающих окон, и в конце концов цели это достигает – складывается целостный образ спектакля. А отвлекает. Заземляет. Сбивает с толку. Может так и нужно. Может и нужно отвлечься, чтобы спектакль тебя выбил внутрь себя самого, а потом затянул обратно. Потому что мыслей – рой.
Вроде бы думаешь, Мария – в спектакле-то мы её видим: она честная женщина, жена, мать, просчиталась по глупости, ей страшно до того, что тошно. И в повести то же. А со стороны посмотришь на такую Марию – дура дурой. И не сама виновата ли? Кажется, сама… И начинается – вроде и люди все такими мелочными показаны, а вроде вот ты, такой хороший. Дал бы ты сам им денег? Тем, которым ты ничего будто бы не должен, тем, которые и виноваты сами, и не вернут – и захотят – всё равно не вернут, не смогут? Тут и открывается, что горько чужое горе, а своя рубашка ближе к телу.
И мысли приходят даже те, которых, казалось бы, в задумке и рядом не стояло. Думаешь не только о том, что такое «свои», «помощь», «бескорыстие», «сострадание» – на бумаге только слова, не правда ли – больно? Думаешь ещё о том, каково не знать обычной грамоты. (Сейчас дико, но много ли лет прошло?..) Каково женщине зависеть от мужа, плакать, не иметь никакой возможности решить проблему. Хотя, казалось бы – речь только о том, чтобы поговорить, попросить. А всё потому что стыд. Потому что и мужчине-то просить стыдно, а женщине – немыслимо. А на кону свобода. Возможность воспитывать своих детей. Ужасная беспомощность. А между тем это женщина работающая. Да только ситуация такая – что лучше бы будто сидела дома. Пат. Трагедия. Гасите свет.
И мысли скачут, скребут, давят, выковыривают из тебя душу по частям. Сюжет простой, как всё гениальное. Только сложено всё искусно. И Бог с ним, с авторским текстом. Зато лица естественны. Зато сценография – целый мир. Напряжённый, как спусковой крючок. Иллюзорный. И зал встаёт, и ты, в первый раз, может быть, за многие свои походы, не думаешь о том, какая это, в сущности, провинциальная пошлость – аплодировать стоя всему, независимо от уровня постановки. Тебе хочется встать. Тебе не нужно для этого следовать за другими или переступать через собственную циничность. Потому что твоя циничность сломлена. И ты теперь понятия не имеешь, как жить дальше. В мире, где нет места состраданию.
Или?..