Что он думает на самом деле

Лагерь Максим ненавидел. Ненавидел бодрые песни, рапорты на линейке по утрам и старшую воспитку Гориллу Галиновну. Но «верное дело» Игорька, куда Максим ахнул бабло, выбора не оставило: денег на аренду квартиры так и не нарыл. А работа в «Дубках» позволяла не думать о крыше над головой практически всё лето. Взяли его охотно: в прошлом году он проходил тут практику. Но тогда попалась мелюзга, а нынче ему (как опытному) дали третий отряд — девчонок и пацанов четырнадцати‑пятнадцати лет. В основном — девчонок. В общем, надо бы хуже, да некуда. Хотя… оказалось, что вполне есть.

Прошла уже неделя с начала смены, когда Горилла Галиновна, высохшая дама с низким лбом и угольными, будто фломастером намалёванными бровями, вошла к нему в каптёрку, придерживая за плечо незнакомую щуплую фигурку в мешковатой ветровке.

— Это Кира Соболева, — сказала она. — Из санатория. Перевели к нам, к тебе, получается. Зарегистрируй и поставь на питание.

Не дожидаясь ответа, Горилла вышла. Максим только вздохнул. Девочка стояла, опустив голову, так что лицо скрывалось за длинными тёмными прядями. Он попытался поймать её взгляд, но та упорно смотрела в землю.

— Ну что ж, — сказал Максим. — Пошли в палату, познакомлю с народом.

Уже на полднике он обратил внимание на непонятное оживление за своим столом. Ребятишки рассматривали еду, перемигивались, пересмеивались, некоторые глядели на тарелки только что не с изумлением. Он взял с подноса яблоко. Обычное. Надкусил рогалик. Обычный чёрствый рогалик. Опять затеяли какую-то дурацкую игру… Да лишь бы новенькую не дёргали, а то буллинга ему не хватало. Он отыскал глазами Киру. Та всё так же сутулилась, жуя булку, и смотрела в стол. Кажется, никто её не обижал.

Но вечером в среду, когда он сидел в вожатской, заполняя бумажки, в дверь тихо поскреблись, а потом внутрь просочилась взлохмаченная и несчастная Алинка Дьячкова.

— Максим, идёмте, а? Там Катя сейчас новенькую… того… Я решила вас позвать. Новенькая плачет уже! Но правда, она странная! Она каждый раз говорит, что на обед будет. Мы её специально в палате запирали, думали, она или к столовке ходит, нюхает, или у поваров узнаёт. Нет! Так угадывает, сама… Мы спрашивали, как? А она только: «Слышу». И уши закрывает.

— Погоди, Алина! Сейчас что у вас случилось?

— Ой, да, идёмте лучше! Мы с девчонками в карты играли, а у Кати дама буби была, а у Дианки тоже дама, и все на Дианку стали кричать, что она подложила. А эта вдруг говорит: «Не верьте, это Катя подменила». А ещё Верке говорит: «Она твои духи спрятала и врёт, что не брала». Катя такая: да я тебе!.. А Верка её подушку встряхнула, а они правда там!

Из-за двери палаты доносился шум голосов. Максим рывком распахнул дверь. Новенькая, обхватив себя руками за плечи, жалась в угол, её напористо теснила разъярённая Катерина, которую остальные пытались оттащить. По полу рассыпались забытые карты.

— Вот видите, — пискнула Алинка где-то сзади. — Видите, да?

— Ша! — гаркнул Максим. — Соболева — со мной, остальным напоминаю, что отбой был час назад!

В вожатской Кира, слушаясь его жеста, опустилась на стул и снова уставилась в пол.

— Ну и зачем ты к ним лезешь? — спросил он. — Тебе какое дело? Жукова с Васильевой с первого дня цапаются, обе на Смирнова глаз положили. Сегодня Жукова духи спрятала. Позавчера Васильева ей в косметичку кузнечика запихала. Вечная любовь. Я и то не лезу. Тебе зачем в это соваться? И откуда ты узнала про духи?

— Я нечаянно, — еле слышно буркнула Кира, растирая ладонью висок. — Оно само. Я их слышу. Всех. Как радио. Только это не радио. Просто их мысли. Я не хочу, но они всё время фонят.

Максим опешил. Он ждал чего угодно: отрицания, оправданий, слёз. Но это была какая-то дичь.

— Что значит — слышишь? — сдержанно переспросил он. — Голоса? Ты что… эта? Психическая?

— Нет… Я не больная, вы не подумайте. Я лежала в диспансере уже, не нашли ничего. Вот, выписали, потом в санаторий. А тётя договорилась, чтоб меня к вам… Хоть на полсмены. Я притворяюсь обычно, молчу… А тут… само как-то получилось, проболталась. Я не хотела.

Максим почувствовал, как по спине пробежал холодок. Телепатия? Да ну, бред. Но перед ним шмыгала носом косматая девочка, которая только что случайно выдала две чужие тайны. Он присел на край кровати.

— Ладно. Расскажи про меня. О чём я сейчас думаю?

Кира прикрыла глаза, её лицо напряглось.

— Вы думаете: «Господи, за что мне это? Зарплату бы получить и свалить, а тут эта козявка с голосами». И ещё музыка — «Группа крови на рукаве…» И… И вот прямо сейчас подумали про зажигалку. Синюю. Потеряли где-то у дуба и теперь злитесь, что без неё не можете сосредоточиться.

Максим привычно хлопнул себя по карману. Пусто. Он действительно днём прикуривал у дуба, выронил, что ли? Но как она могла узнать? Ладно, Цой. Может, слышала, как он напевал. Но про зажигалку он вообще ни с кем не говорил.

— Окей, — сказал он, вставая. — Если она правда там, считай, я тебе поверил.

Максим вышел из корпуса, быстрым шагом пересёк поляну и направился к старому дереву на краю лагеря. Он посветил фонариком и в луче почти сразу блеснул из травы синий корпус.

— Я не сумасшедшая, — сказала Кира всё так же тихо, когда он вернулся в вожатскую. — Просто я правда слышу.

— Я никому не скажу, — Максим встал и, вдруг смутившись, погладил её по плечу. — Тебе, наверное, и так не сладко. Ты иди, спи. Если надо поговорить с кем-то — я тут.

Три дня пролетели спокойно. Кира, кажется, понемногу оттаивала, хотя по-прежнему сторонилась шумных компаний, зато охотно бегала на спортплощадку. Девчонки шептались, но относились к ней скорее с опасливым уважением — никто не хотел, чтобы его секреты ненароком выплыли наружу.

Максим же в свободные минуты набрасывал в тетради схемы: ему казалось, что способность Киры связана с гиперчувствительностью мозга к электромагнитным полям. Может быть, если создать генератор «белого шума», можно заглушить чужие мысли? Он вертел так и эдак формулы и сам смеялся над собой: ну да, сейчас он, троечник с физмата, сделает открытие мирового масштаба.

А потом случилась беда.

В субботу весь лагерь подняли по тревоге. После обеда в одной из спален младшего отряда недосчитались пацана. Кондратик, как звали его все, кудрявый третьеклассник Саша Кондратьев вроде бы только что был тут: крутился возле забора, собирал щепки. Но в тихий час его кровать оказалась пуста. После лихорадочных поисков по корпусам стало ясно: Кондратик выбрался за территорию.

А на дороге метрах в двухстах от ворот обнаружилась и записка, заботливо выведенная палкой по песку: «Я пошол дамой».

Окрестный лес прочёсывали десятка два человек: все вожатые, повара и физрук, завхоз Андреич. Даже Горилла пошла с ними и с каким-то опрокинутым, искажённым тревогой и страхом лицом сама раздвигала плети ежевики, лезла в бурелом.

— Са-ша, — кричала она нараспев. — Кондра-а-тик!..

Почему-то Максиму стало стыдно за нелепое прозвище, которое он же и придумал.

— Галина Гавриловна, — сказал он. — Не найдём. Давайте в полицию звонить.

— Ты прав, — сказала она, устало опускаясь на бревно.

Ноготь бессильно клацнул по чёрному экрану мобильника.

— Чтоб его, разрядился… Максим, иди в лагерь. Звони с городского и встречай. Я пока… ещё похожу.

На крыльце административного корпуса Максим увидел Киру. Бледная, растрёпанная, она прижимала ладони к вискам.

— Ты чего не в палате? — спросил он.

— Я его слышу, — прошептала она. — Слышу Кондратика этого. Он кричит мысленно. Ему очень страшно. Он где-то далеко, в лесу, один.

Максим замер. В суматохе он и думать забыл о Кириных фокусах.

— Погоди… Так ты что, ты можешь понять, где он? Что он видит?

Кира зажмурилась, на лбу выступили капельки пота.

— Там вода… немного, но холодная очень. И камень большой, на медведя похож. Он под камнем сидит. Он голодный. Думает про маму. И про красные ягоды — он их съел, и теперь живот болит.

Максим одним махом выхватил смартфон, вызывая карту. За два года он изучил лес вдоль и поперёк. Холодная вода — это наверняка ручей в трёх километрах к северу от лагеря. Там действительно был огромный валун. И в той стороне ещё не искали. Никто не подумал, что Саша мог уйти так далеко… Да… Но дорога-то, где осталась записка, вела как раз к югу!

— Кира, — осторожно начал Максим, — ты уверена? Может, поточнее что увидишь… Примету какую?

Она только покачала головой.

— Точнее не могу. Сложно. Далеко очень… Мне бы самой туда…

— Исключено. Забыли.

— А если…

— Что?

— Если вы сам туда пойдёте, я попробую за вами следить мысленно и сравнивать… Я… думаю, что почувствую, как вы к нему приближаетесь, даже подсказать смогу!

— Уверена? Получится?

— Я не знаю… Но вы идите и звоните мне, иначе-то никак не проверить!

Максим подхватил рюкзак с фонариком, свистком и бутылкой воды и побежал обратно к воротам.

Старшая воспитательница, Андреич, физрук и ещё двое вожатых шли ему навстречу.

— Вызвал? — закричала Галина ещё издали. — Едут?

Вот блин, он же и не вспомнил про сто двенадцать.

— Галина Гавриловна, — на ходу придумывал отговорку Максим, — я не дозвонился, но тут такое дело, оказывается, девчонка одна из моих видела его, говорит, он не к станции пошёл, а от развилки налево! Я сейчас сгоняю туда, да? Я быстро!

Он, не слушая никаких возражений, повернул за угол. Мужчины переглянулись и пошли следом.

В лесу они разделились, держась метрах в трёх друг от друга. И уже минут через пятнадцать Максим убедился, что Кира была права.

— Стойте! — крикнул Андреич.

В траве валялась знакомая красная кепочка с покемоном. Почти тут же зазвонил его телефон.

— Нашли? — спросила Кира звонко. — Панамку нашли, да? Оттуда мимо рябины, к роще!

Теперь они шли быстро. Максим, чтобы не привлекать лишнего внимания к разговору, делал вид, что сверяется с картой, а сам то и дело обменивался с Кирой сообщениями. Она действительно как будто видела его глазами и подсказывала предельно конкретные ориентиры: вывороченную из земли ель. Кривое дерево. Пень, увенчанный тремя одинаковыми моховиками. Максим шёл, почти не оглядываясь на товарищей.

— Макс, ты куда так втопил? — окликнул его физрук Лёша. — У тебя что там, радар?

— Выбрал время для шуточек, — огрызнулся Максим. — Сказал же: девчонка моя видела его, к ручью шёл. Туда и идём. Кепку нашли, ну?

До валуна оставалось ходу минут десять. И вдруг Кира позвонила снова.

— Максим, — пролепетала она в отчаянии. — Максим, он уходит.

В первую секунду тот даже не понял, что не так.

— Как уходит, — заторопился он, — Почему? Куда уходит?

— Я не знаю… Но только он опять идёт и уходит от камня этого… пока близко, но уже плохо слышно становится… А уже темнеет, он сам уже не понимает, куда идёт… Я его потеряю…

Максим обернулся на мужиков и встал за ствол толстой лиственницы.

— Погоди, — прошептал он, — но можно же как-то его заставить остановиться… Может, ты сама прикажи ему? Мысленно?

— Да как?! Я же только приёмник, я не передатчик! Я не умею!

— Ну попробовать-то ты можешь?

— Я… да… но… Ой, вот он опять сел… Сел под куст. Ногу чешет. Комары накусали… Сиди там, Кондратик, миленький… Нет! Нет! Нет, нет, нет, сиди, сиди! Си-ди-и-и-и!..

Кирин вопль в трубке был таким оглушительным, что Максим едва не отбросил телефон, но вовремя спохватился, заметив взгляд завхоза.

— Что такое? — спросил тот с недоумением.

— Ничего, — поморщился Максим. — Галина звонит, плачет. Волнуется. Погнали дальше...

Сумерки сгустились почти мгновенно. Луч фонаря выхватывал стволы сосен, коряги, папоротник. У самого ручья они наткнулись на поваленную берёзу. За ней, метрах в двадцати, возвышался замшелый валун — точь-в-точь медвежья спина. И никого. Куда теперь?

Максим машинально включил телефон. В шторке болталось ещё одно — непрочитанное — уведомление.

— От камня левее, — писала Кира. — Там яма, а потом заросли шиповника. Он в кустах.

Максим наощупь перебрался через овражек, стараясь, чтоб колючая ветка не высадила ему глаз, и посветил фонарём ближе к земле.

И практически тут же увидел в полосе света кудрявую чёлочку и очень белое в темноте поцарапанное колено.

В лагере Кондратика сразу забрали в медпункт. Беглецу повезло: он только замёрз, наревелся и получил лёгкое расстройство желудка от немытой дикой смородины. Но в остальном был в порядке, и даже улыбался, восседая у Андреича на руках. Перспектива отправиться домой завтра же, его, похоже, не очень огорчила.

А Киру Максим нашёл в беседке. Она казалась похудевшей и измождённой. Над верхней губой засохло тёмное пятнышко.

— Что это? — спросил Максим, касаясь её лица. — С тобой всё хорошо?

— Где? — она автоматически провела ладонью под носом и посмотрела на руку. — А, это… У меня кровь носом пошла. Но теперь всё норм. Я умоюсь пойду… Я просто… вас дождаться хотела.

— Иди, конечно, — спохватился он. — И вообще, иди ложись, ночь на дворе.

— Я просто вас дождаться хотела, — повторила Кира. — Вы им рассказали, да? Ну, что я… ненормальная?

— Ты нормальная! — взвился Максим. — Ты вообще-то человека спасла! Но… нет, я ничего никому не сказал.

— Спасибо, — прошептала Кира. Она аккуратно проскользнула мимо него и побежала к спальням.

Воскресную дискотеку на радостях даже не отменили. Впрочем, нарушитель режима всё равно на неё по малолетству не попал бы, а раз так — чего же наказывать невиновных?

Максим решил сам составить плейлист и посидеть «за пультом» — пора уже прививать молодёжи вкус к нормальной музыке. Дождавшись сончаса, он достал ноут — и тут в его каптёрку опять постучали.

Это была Кира. Она стояла в дверях и вид у неё был взволнованный и торжественный.

— Ты чего? — удивился Максим.

— А знаете что? — сказала она заговорщицки. — Знаете что? Я же больше ничего не слышу. Я сначала даже не поняла, а потом как поняла. Девчонки там опять ругаются, а я даже не знаю, что у кого в голове. Это со вчера ещё. Как Кондратика остановила, так и всё… Так странно, знаете! Я думала, пройдёт к утру… Не-а. Не проходит.

— Ничего себе, — Максиму стало неуютно. — Выходит, ты из-за меня свой дар потеряла, что ли?..

— Да какой там дар, — отмахнулась она. — Только башка болит… Зато, знаете, я же теперь на дискотеку пойду! Меня Ковалёв Дима звал-звал… Ещё в ту пятницу. А я боялась: вдруг подойду поближе и пойму, что он думает на самом деле, а вдруг мне это не понравится… И тогда всё. Всё сразу кончится. А теперь можно. Теперь пусть думает, что хочет, я не узнаю ничего!

И она засмеялась. А Максим вдруг вспомнил вдохновенную рожу Ковалёва, который смотрел, как Кира играет в пляжный волейбол, и улюлюкал изо всех сил. Вспомнил помятый букет тысячелистника и ромашек у неё на покрывале. Вспомнил второй компот, небрежно пододвинутый к её тарелке.

— Вот мартышка, — сказал он усмехнувшись. — По-моему, уж в этом-то случае, что он думает на самом деле, ты знаешь совершенно точно.