Говорит Москва
Дмитрий Алтуфьев
Отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу...
Речь пойдет не столько о Москве как городе, а о том, что она собой олицетворяет, о мифе Москвы, о смысловом и идейном его наполнении в современном русском сознании и последствиях этого.
Веками в русские головы вдалбливали этатизм винтика. Москва говорила с народом сначала с Лобного места устами приказных дьяков, потом письменными указами государей, затем напечатанными в газетах. Москва говорила голосом Левитана по радио, теперь она говорит и показывает, говорящие головы и картинки исчисляются сотнями, но одно неизменно: Москва всегда говорит от имени безгласной России, подменив собой не только страну, но и такие понятия как Родина и Отчизна (непременно с большой буквы, иначе Ваня может счесть родиной свое Травино или Урюпинск). Меж тем даже живущие здесь иностранцы знают, что Москва – не Россия. Но то иностранцы, а сотня миллионов русских до сих пор мыслят пословицей «Это и есть моя страна, даже если она неправа», уравняв Москву с государством, а государство со страной. Поддерживается необходимый уровень москвомании.
Абсолютная встроенность в каркас государства и атрофия этнической самоорганизации приковали русский народ к государственному механизму, сделав инвалидом-колясочником: вроде и руки есть, и ноги, и голова на месте, но все расслаблено, ничего не работает от долгого сидения, да и просто страшно встать, даже попытки приподняться вызывают испуг. Размер государства выдается властями как величайшее достижение и безусловный повод для гордости. Пусть гнилое и кособокое, но большое, а другого-то нет. И кругом враги. Сами-то мы с ними не говорили, за нас всю жизнь говорит Москва, на то она и Москва – говорит, значит, знает. Наличие сильного государства мгновенно примиряет русского с фактами любых беззаконий, злоупотреблений и несправедливостей, любого национального унижения и подавления. Ориентируясь на родную Москву, он быстро находит в этих вопиющих фактах признаки государственной силы и начинает ею гордиться – вот какая у меня крутая и мощная коляска, а зафиксирован я в ней для безопасности, чтобы не дай бог не выпал. Едет самобеглая коляска сама, да все быстрее и у тела ничего не спрашивает. Если вдруг появится святой Йорген и велит народу-колясочнику «Встань и иди!» - ничего не произойдет. Не сможет наш инвалид. Сначала нужно ту бешеную коляску остановить, а как это сделать на скорости? Летит птица-тройка, только флаги развеваются. А кругом канавы, овраги, столбы понатыканы. Того и гляди, катастрофа, и придется нашего инвалида вырезать из мятого железа по кускам, да был бы жив.
Сознание россиян притянуто к Москве с тех пор, когда и России-то никакой не было. Она не в клозетах, она в головах, эта московия головного мозга: «выразители русских интересов могут быть только в Москве, а не где-то там». Россия и русские в этой логике намертво завязаны на Москву, раcтождествление смерти подобно. Кто не под Москвою, тот под США или другими внешними центрами силы, а стало быть – враг, вырусь и национал-предатель. Русскую провинцию московит воспринимает как задворки, подсобки и огороды Москвы: Астрахань – сарайчик на бахче и клевое место, Кубань – поле подсолнухов, Югра – буровая вышка, Ярославль – палатка шиномонтажа и т.д. Схема проста и знакома: русские - народец казенный, прикреплен к земле. Стало быть, в краях и областях РФ барыня ему - Москва. К республикам отношение другое – это особые дома со своими хозяевами – «титульными нациями». И тамошние русские закреплены уже не за Москвой, а за Уфой, Грозным и Ташкентом, и те вольны ими распоряжаться. Они и распорядились, каждый по-своему, и Москва им ни слова не сказала – это же их русские. Чечня совместила изгнание с геноцидом, и тут Москва бы смолчала, но чеченцы восхотели выйти из-под Москвы, а это нестерпимо. В логике московитов это примыкание к иному, враждебному центру силы, и значит – война. Кадыровы признали формальную власть Москвы, и война закончилась, им отдали Чечню в лен, а чеченцам Россию - в охотничьи угодья как компенсацию. Ничего, Москва не обеднеет. В той же логике и «Русская весна»: уходящая из-под Москвы Украина поплатилась землями с прикрепленным населением.
Ревизия оценки роли Москвы должна начаться с осознания россиянами факта, что отношения Москвы и России вовсе не являются отношениями центра и провинций. Это отношения метрополии и колоний. Ярче всего это проявилось во время войн, которым свойственно обнажать суть вещей.
Потеря колоний для метрополии всегда огорчительна, но не смертельна. За века истории Третий Рим выработал даже своеобразную военную доктрину, которая Первому Риму и присниться не могла. Пока противник продвигался к Москве, задача последней состояла лишь в задержке его продвижения и сборе войск из колониального пушечного мяса. Величина территориальных и людских потерь никогда не принималась в расчет, пока дело не доходило до самой Москвы.
В 1611-12гг удерживающие Москву «поляки» (на деле же русины, литвины да казаки) вызвали настоящую истерику старомосковской элиты, почуявшей, что паны пришли ей на смену. Москва буквально зашаталась у них под ногами. Отсюда и письма патриарха, и вояжи князей на периферию, где спешно сколачивалось ополчение, и призыв шведов, и попытки перекупить атаманов. В 1812г вышеупомянутая нами доктрина, пафосно названная Отечественной войной, окончательно выкристаллизовалась. Тогда даже сдали Москву, ибо в абсолютистском государстве метрополией был даже не город, а императорский двор в СПб. Эта партия московской защиты была разыграна еще два раза. Ленин, тонко чующий сути, готов был отдать в 1918г немцам и Петроград, лишь бы удержать метрополию – Москву. Фатальность сдачи Москвы понимал и Сталин. Именно потому он пошел на очень большой риск, сняв с Дальнего Востока практически все войска, стянув их к Москве и оголив границу с миллионной Квантунской армией. Сталин был готов к утрате любых колоний ради удержания метрополии. Классическая фраза, ставшая частью государственного мифа «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва!» содержит много смыслов. Здесь и то, что Москва для России сверхзначима (а не наоборот), и некритичность потери части колоний, и подпирающие сзади заградотряды, и семьи бойцов и офицеров- традиционные заложники Москвы со времен Калиты, и многое иное.
И даже полураспад СССР в 1991 в какой-то степени стал своеобразным бунтом Москвы против Горбачева, направленным на упрощение управления и сброс лишней периферии. Неслучайно бунт этот возглавил Ельцин, в ключевые годы перестройки (1986-87) занимавший должность первого секретаря московского городского комитета (МГК) КПСС и снятый с нее Горбачевым.
В каждом выросшем в СССР/РФ русском говорит Москва, нас так учили, так растили, так программировали. Помните?
«Москва! Как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось...»
Давайте зададимся простым вопросом: Какие новые смыслы Москва производит как русский центр? Довольно с нас исторических изысков, поговорим о современном, животрепещущем, болезненном и крамольном. Если при Пушкине Москва в пику Петербургу еще сохраняла (вроде бы) статус русского центра консервативного смыслообразования, то в СССР этот ее статус инерционен и сомнителен. В РФ Москва растратила способность к смыслообразованию в считанные годы, попытавшись возместить эти потери футурофобией и казенным православием. Насколько современно, ново и эффективно то, что сейчас Москва содержит и вынашивает в себе, а затем транслирует в мир?
Культура и политика, исходящая из Москвы, образ жизни, нарративы – насколько они адекватны? Какие вообще русские смыслы хранит и генерирует Москва? Ордынский Русский мир с вереницей гробов? Третий Рим, обернувшийся старанием евразийцев в Новый Вавилон? Все попытки говорящих голов представить Москву русским центром сводятся к «великому историческому наследию», в который раз нас пытаются пригвоздить к этому кресту. Вы спросите: а где же альтернатива? Где другие русские центры, где вырабатываются и транслируются русские национальные смыслы? Их нет, и не могло возникнуть, ибо утратившая способность генерировать интеллектуальные импульсы Москва продолжала замыкать на себя любые поползновения русской мысли, бесплодно выхолащивая их, подобно старику, согревающемуся в постели теплом молодых наложниц. Московская идея концентрации ресурсов в себе имеет астрофизический аналог в виде маскона – концентрата массы, сосредоточенного под поверхностью лунных морей. Маскон за счет сверхконцентрации плотности вещества вызывает гравитационные аномалии и способен отклонить движение космических аппаратов на сотни метров от расчетного маршрута, что при посадке может привести к катастрофе. Негативный эффект маскона Москвы не раз сказывался на курсе страны, разрушая расчетное развитие и опрокидывая все планы и прогнозы.
Все свежие ростки мысли заглушены этим бесплодным, гниющим изнутри исполином, но если его выкорчевать, мы, возможно, еще увидим новые всходы. Пока жив спрут московитства – все то, что мы зовем страной, родиной, отчизной, останется задворками хищного мегацентра.
Кризис адекватности России и русских накрепко связан с кризисом Москвы как метрополии и ее несостоятельностью как центра притяжения и ретрансляции. Подспудные центробежные тенденции в РФ сейчас сильнее, чем центростремительные. В этой связи москвацентричные рассуждения о консервативной эволюции, особом пути, русских соборных традициях, культурных императивах, финансовых центрах и прорывных технопроектах, построенные на логике Калиты, видятся утопичными. Все эти изменения господа с бородами мыслят происходящими из центра - из Москвы. И формат государства и судьбы его населения тоже должны решаться в Москве: что-то отрезать, что-то пришить и т.д., все видится взором московита. Даже приближающуюся катастрофу наиболее чуткие из них представляют очередным распадом империи и возвращением к началу цикла, к Московии времен Грозного, в худшем случае – того же Калиты. Суть останется прежней, и они начнут сызнова. Но нужно ли это нам? Говорят, в древности люди были более жестоки – ничуть. Они стирали с лица Земли опасные и враждебные города не из жестокости, они уничтожали конкурирующие вражеские парадигмы, чтобы сохранить свою, как это было с Карфагеном.
Опубликовано в Острог5, ноябрь 2014. Здесь приведено в новой редакции для проекта «Пострусские: новое прочтение»