Великая Отечественная война: предыстория и Битва за Москву

Интересные факты о боях и не только, а цитаты выбирал высокомерные и удивленные в основном. Перевел отрывки книг Ирвинга, Кларка и Тедора. Читайте мои прошлые статьи.

Предыстория

Ирвинг (1)

Генрих Гиммлер, вероятно, точнее всего повторил взгляды Гитлера в ноябрьской речи 1940 года для партийных работников: «В военном отношении Россия совершенно безобидна. Ее офицерский корпус настолько скверный, что не сравнится даже с нашими унтер-офицерами; ее армия плохо оснащена и подготовлена. Они не представляют для нас никакой опасности».

[В конце ноября 1940 года] Шмундт слышал, как Гитлер говорил: «За три недели мы будем в Ленинграде!»

Практически ничего не было известно о Красной армии: полный обыск архивов во Франции — союзнице России — ничего не дал. Гитлер был уверен, что немецкий Т-III танк с 50-миллиметровой пушкой явно превосходит устаревшую технику Красной армии; к весне [1941 года у немцев] будет 1500 таких танков. «Русский сам по себе хуже. В его армии нет лидеров», — заверил Гитлер своих генералов. «Как только российская армия будет разбита, их поражение пойдет своим неизбежным курсом».

Гитлер возражал против требования Гальдера о том, что ничто не должно отвлекать от главного удара по Москве. Гитлер хотел сперва окружить русские войска в Прибалтике, а затем группа армий «Юг» окружила бы российские армии на Украине. Только после этого следует решать, наступать ли на Москву или обойти советскую столицу. «Москва не так уж важна», — пояснял он.

[По плану немцев] российская кампания должна быть завершена до окончания 1941 года, поскольку начиная с 1942 года смогут вмешаться Соединенные Штаты. 11-страничный документ [операции «Барбаросса» от 18 декабря] предписывал вермахту быть готовым «свергнуть Советскую Россию в ходе быстрой кампании еще до окончания войны с Британией». Все приготовления должны быть завершены к середине мая 1941 года.

Хотя армейская разведка полагала, что у русских может быть до 10,000 танков по сравнению с их собственными 3500, российская бронетехника представляла собой разношерстную коллекцию устаревшей конструкции. «Даже так нельзя полностью исключать сюрпризы», — предупредил Гальдер. Гальдер считал, что немцы превосходят русских солдат в опыте, подготовке, оснащению, организации, командованию, национальному характеру и идеологии. Гитлер, естественно, соглашался с этим.

Вероятно, ни одна крупная кампания не начиналась с такими скудными разведданными. Низшему командованию предоставили самую неполную информацию о русских. Карт не было. О российском авиастроении ничего не знали. Последние данные свидетельствовали о том, что оно расширяется с ошеломляющей скоростью. Геринг опасался, что российские военно-воздушные силы окажутся более грозными, чем указывали данные армейской разведки. Хотя 3 февраля [1941 года] Гальдер уверенно сообщил фюреру, что они столкнутся лишь с небольшим численным превосходством Красной армии — 155 дивизиями, к началу апреля эта цифра увеличилась до 247 дивизий; а четыре месяца спустя, когда уже было поздно отступать, армия признала, что она опознала 360 сражающихся советских дивизий.

15 июля 1940 года Папен предупредил, что у Сталина имеется 180 дивизий. Эксперты генерала Гальдера были настроены более оптимистично; полковник Эберхард Кинцель (из «Иностранных армий Востока») считал, что у русских 20 пехотных, 4 кавалерийские и 4 механизированные дивизии или бригады в [бывшей] Польше; 20 пехотных, 4 кавалерийские дивизии и 6 механизированных бригад в Прибалтике; 15 пехотных дивизий у Финляндии; и 15 пехотных, 9 кавалерийских дивизий и 10 механизированных бригад в Бессарабии.

Вся стратегия Гитлера основывалась на предположении, что Россия проиграет после блицкрига за несколько месяцев. 8 февраля Кейтель узнал от своего штаба, что, хотя люфтваффе и флот будут иметь достаточно топлива до осени, бензина и дизельного топлива для танков и армейского транспорта хватит до середины августа, если не достичь нефтяных месторождений Кавказа.

Ситуация с поставками каучука допускала еще меньшую свободу действий. Большая часть поставок каучука в Германию поступала с Дальнего Востока по Транссибирской магистрали. Война с Россией оборвет этот источник и оставит лишь неопределенные крохи, поставляемые кораблями через блокаду.

В феврале ОКВ представило Гитлеру и Герингу обзор экономических последствий «Барбароссы». Экономический эксперт Кейтеля генерал Томас отметил 26 февраля: «Геринг согласен с фюрером, что, когда немецкие войска войдут в Россию, все большевистское государство рухнет, и поэтому нам не нужно бояться разрушения складов и железнодорожной сети, как боюсь я. Главное — быстро избавиться от большевистских лидеров». Геринга беспокоила слабость немецких путей снабжения.

Однако Гитлер уже думал за пределы «Барбароссы». 17-го февраля Йодль сказал своему штабу, что фюрер хочет, чтобы они изучили проблемы сбора войск в Афганистане для нападения на Индию.

Гитлер сказал Хевелю: «„Барбаросса“ — это такая же рискованная авантюра, как и все остальное. Если она провалится, то все равно все будет кончено. Если она удастся, то полученная ситуация, вероятно, вынудит Британию заключить мир».

[До нападения] оставалось два дня, а Россия все еще оставалась загадкой за закрытой дверью. Гитлер отметил, что в Советском Союзе было что-то зловещее — он напоминал ему корабль-призрак из «Летучего голландца». «Мы абсолютно ничего не знаем о России», — сказал он. «Она может быть большим мыльным пузырем, но может оказаться и совсем другой». 23 июня он признал: «Россия все еще остается загадкой».

Три миллиона немецких и коалиционных войск атаковали сталинскую империю. Нападение оказалось полностью неожиданным. Гитлер сказал своим адъютантам: «Не пройдет и трех месяцев, как мы увидим коллапс в России, которого мировая история еще не видела!»

Тедор (1)

Хотя командование германской армией опасалось начинать войну на два фронта, большинство из них оптимистично ожидали быстрой победы над СССР. Германский генеральный штаб прогнозировал, что кампания продлится от двух до четырех месяцев. Начальник штаба Франц Гальдер вполовину недооценивал численность Красной армии, и подразделение германской армейской разведки «Иностранные армии Востока» также преуменьшало численность Красной армии. Аналитики считали, что танковых дивизий — десять. В действительности у СССР было сто механизированных дивизий, все — танковые.

Очередную пренебрежительную оценку российских возможностей немцы получили из Японии. Начальник управления НКВД по Дальневосточному краю Генрих Люшков переметнулся к японцам в 1938 году. Они передали протоколы его допроса в посольство Германии в Токио. Люшков описал дезорганизацию и некомпетентность руководства Красной армии. Он привел примеры, показывающие нестабильность политической структуры в СССР, которая рухнула бы в случае большой войны.

22 июня 1941 года у Красной армии было 25,508 танков, 18,700 боевых самолетов и 5,774,000 солдат. У 303 дивизий в первой и второй волнах обороны было 79,100 орудий. Гитлер начал бой против этих сил, не получив важную информацию, а его спецслужбы сознательно занижали ресурсы противника. 1 августа, через пять недель после начала кампании, Красная армия развернула против оккупантов 269 дивизий, из них 46 танковых, и 18 бригад. В разведывательном отчете, полученном фюрером двумя неделями ранее, численность русских оценили всего в 50 стрелковых и восемь танковых дивизий.

Кларк (1)

Летом 1941 года Красная армия была загадкой для западных разведывательных служб, в том числе и для германских. По мнению некоторых, идеологическая обработка подорвала даже прирожденную храбрость и стойкость русского солдата. Они утверждали: «Простой русский человек будет только рад сложить оружие, чтобы избавиться от власти комиссаров».

В начале 1941 года разведка ОКВ оценивала численность русских в «не более» 200 дивизий. После войны Гальдер сказал: «Это было грубой недооценкой, число дивизий было ближе к 360». На деле первая цифра вероятнее; просто прекрасная советская мобилизационная машина поставила под ружье свыше миллиона человек еще до конца июля. В этом достижении сильно помог Осоавиахим, в котором состояло 36 миллионов человек.

Гитлер не принимал во внимание подспудную силу этой организации. Он считал, что советская военная машина настолько пропитана коммунизмом, неуверенностью, подозрительностью и стукачеством и так деморализована чистками, что она не может действовать надлежащим образом. Он сказал Рундштедту: «Нужно только пнуть дверь, и все гнилое строение рухнет». Кажется странным, что Гитлер придерживался такого ортодоксального мнения о вредном влиянии политики на военную систему.

Гитлер просмотрел один важный фактор в своей оценке потенциала русских. Вермахту противостоял противник совершенно иного сорта, не похожий на мягкие нации Запада. Крылов сказал: «Русский солдат любит воевать и презирает смерть. Ему приказали: если ранен, притворяйся мертвым; жди немцев, выбери одного и убей! Не умирай, не оставив рядом с собой труп врага».

Лоб в лоб столкнулись две величайшие армии, две самые абсолютные системы в мире. Ни одна битва в истории не сравнится с этой. По числу участников, весу выпущенных снарядов, протяженности фронта и накалу боев такого дня, как 22 июня 1941 года, больше никогда не будет.

Начало войны

Кларк (2)

В этой книге есть свои герои, хотя они скорее принадлежат классической традиции, а не четким категориям «хороших» и «плохих» современного западного общества. Первый из них — простой русский солдат. С плохим руководством, подготовкой и оснащением он изменил ход истории своей храбростью и стойкостью на первом году войны.

Уже до наступления ночи 22 июня стали заметны отличия от предыдущих военных кампаний [Германии]. Подобно некоему динозавру, пойманному в сеть, Красная армия отчаянно боролась, и по мере рефлекторного пробуждения удаленных частей тела — все эффективнее.

Стремительность и глубина танкового продвижения, повсеместность самолетов люфтваффе и великолепная координация всех родов войск дали немцам ореол непобедимости, которого не было ни у одной армии мира со времен Наполеона. Но русские, видимо, не знали о нем, как и о правилах из военных учебников.

Если для русских обстановка казалась отчаянной, немцы были озадачены стойкостью противника. Гальдер ворчал: «Руководство войсками противника перед группой армий „Юг“ поразительно энергичное, непрерывные фланговые и лобовые атаки причиняют нам тяжелые потери». И на следующий день: «Приходится признать, что русское командование на этом фронте довольно хорошо знает свое дело».

Гальдер отреагировал так, как и все немцы, которые столкнулись лицом к лицу с необычайной расточительностью русских в бою. Вначале немцы ликовали: считали число пленных, пройденные километры, сравнивали со своими достижениями на западе и приходили к выводу, что победа уже рядом. Затем появлялось недоверие: такие безрассудные траты не могут продолжаться, русские, бесспорно, блефуют, через несколько дней они выдохнутся. Затем некая навязчивая тревога: бесконечные бесцельные контратаки, стремление отдать десять русских жизней за одну немецкую, необъятность русской земли и ее мрачный горизонт.

Уже 23 июня Гальдер жаловался на «отсутствие больших групп пленных», 24 июня — что «упорное сопротивление отдельных русских частей поражает», 27 июня — снова неудовольствие из-за «удивительно малого количества пленных». Трещины в моральном состоянии русских, которые появятся осенью (и быстро исчезнут из-за немецкой жестокости и просчета), были еще глубоко под поверхностью.

Капитан из 18-й танковой дивизии писал: «Несмотря на пройденные нами расстояния, мы не чувствовали, как во Франции, что мы въезжаем в побежденную страну. Вместо этого было сопротивление, постоянное сопротивление, сколь угодно безнадежное. Где-то одно орудие, где-то кучка людей с винтовками… один раз из дома у дороги выбежал парень с двумя гранатами в руках…»

Кубе пришел в восторг, увидев, что многие из белорусок были «блондиночками и голубоглазыми арийками». Он также высоко отзывался о водке и пиве. Для своего комиссариата он нашел великолепное здание и нанял прислугой много крестьянских девушек. Со временем одна из «блондиночек» Кубе подложила противопехотную мину ему в постель, и его разорвало на куски.

Именно это чувство, ставшее убеждением, что война кончится через неделю или около того, определяло позицию каждого немца в управлении оккупированной Россией в 1941 году. Не было причин опасаться возмездия, не было преград на преступное потакание своему корыстолюбию или страсти к крови, садизму или «блондиночкам».

Русские использовали тот необычный дар к импровизации, который так часто помогал им во время кампании.

ОКХ и ОКВ ставило в тупик непрекращающееся сопротивление русских армий. Несмотря на стремительное продвижение немцев и блестящие победы с массовым окружением, русские сохраняли способность к взаимодействию и сопротивлялись так же упорно, как и в начале кампании. Немцы удивлялись тому, что противник сопротивляется даже после своего окружения.

Русские сражались с искренним героизмом, который вызывал восхищение и у Гальдера. Их «дикарская решимость», на которую он часто жаловался, постепенно истощала силы вермахта. Утомление солдат и износ оружия и техники проходили совсем в другом масштабе, чем во время «маневров с боеприпасами» прошлым летом на западе.

В одном рассказе описывается судьба двух русских танков, которым удалось вырваться из окружения, но затем они сломались. Один был уничтожен, а двоих из экипажа второго танка застрелили, когда они попытались скрыться. Этот танк так и стоял там, задраенный и, очевидно, безжизненный, целых десять дней. Битва по окружению продолжалась, но немцев беспокоило то, что обозы снабжения постоянно метко обстреливали из артиллерии. «Мы меняли график доставки, но ничего не помогало. Часто обстреливали и наши позиции. Ночью из леса подкрадывались патрули и забрасывали нас гранатами точно в щели орудий. Мы не понимали, как это было возможно. Загадка разрешилась случайно. С неповрежденного русского танка было снято все, что могло пригодиться: магнето, поршни, кабели и т.п. Как-то наш повар ухитрился заглянуть внутрь через щель. Чуть не потеряв сознания от вони, он увидел двух людей. Представьте себе мужество этих запертых с трупом среди грязи танкистов, один из которых потерял глаз! Им приносили немного еды по ночам, и даже раненые они передавали информацию своим войскам по рации».

Своими попытками перехватить инициативу в конце июля на решающем Центральном фронте русские привнесли элемент неопределенности — целей и возможностей — у немцев, что привело к расхождению мнений в ОКХ и ОКВ.

Скорее всего, Гитлер уже был ошеломлен силой русского сопротивления. Призрак Наполеона стоял рядом с ним, как и рядом с каждым немецким офицером на востоке, и Гитлер решил не приступать к соблазнительному наступлению на Москву, пока он не заложит (как он считал) надежный стратегический фундамент.

Гитлер сказал: «Если бы я знал верную численность русских танков, я бы, думаю, вообще не начал эту войну».

[15 августа] Гальдер сделал свою известную запись в дневнике: «Мы рассчитывали на 200 русских дивизий. Теперь мы уже насчитали 360».

20 августа Ворошилов и Жданов организовали Военный совет обороны Ленинграда. В течение суток Сталин по телефону уже «выразил неудовлетворение» тем, что с ним не проконсультировались. Ворошилов возразил, что это «соответствовало требованиям обстановки», но Сталин был не в настроении выслушивать партийный жаргон и предложил «немедленный пересмотр личного состава» — т.е. отставку Ворошилова и Жданова. Это было сделано немедленно, но этим дело не кончилось. В конце августа прибыли два члена ГКО, Молотов и Маленков, с заданием «организовать оборону». Прошло несколько дней, обстановка быстро ухудшалась, и тогда Ворошилова освободили от «ответственности» за военные операции и вернули в ГКО в Москву. Заменил его генерал, начальник штаба Красной армии, «пожарный», который будет стабилизировать практически каждый опасный сектор фронта, — Георгий Жуков.

Осенью 1941 года, когда немцы с каждым днем придвигались все ближе, все население [Ленинграда] сплотилось. Им говорили: «Немцы хотят разрушить наши дома, захватить наши заводы и фабрики, разграбить наше народное добро, залить улицы и площади кровью невинных, замучить гражданское население и поработить свободных сынов нашей страны…» Они верили этому и были правы.

Именно в ближнем бою типичные русские качества — храбрость, упорство, смекалка в использовании маскировки и засад — более чем компенсировали недостатки в руководстве и тактике, которые приводили к огромным потерям на открытой местности на границе и у Луги.

По данным 6-й армии, общее количество захваченной техники на момент окончания битвы за Киев составило 884 танка и 3714 пушек.

Страшнее всего тема пленных. Длинные покорные колонны тянулись по изрытой воронками земле в безнадежном отчаянии. Догадывались ли они о том, что их ждет? Голод, тиф в лагерях, 20-часовой рабочий день на заводах Круппа, четыре года изобретательной жестокости? Вздрагивали ли они при мысли о том, что из каждой тысячи свой дом снова увидят менее тридцати человек?

Все это риторические вопросы, но зададим еще один. Когда немцы видели эти мрачные колонны, бессильно ползшие по степи, понимали ли они, что сеют ветер? Первая жатва, которая будет ужаснее всего, что они испытывали до этого, будет менее чем через двенадцать месяцев.

Для фронтовых солдат все выглядело иначе [чем в штабе]: немецкий солдат чувствовал, что он попал вглубь чужой страны.

Часто дневной бой заканчивался, а русские снова показывались на горизонте; танки Т-34, еле различимые в бинокли, будто заманивали немцев все дальше на восток. На фронте венгры и румыны, не считавшие себя сверхлюдьми, начали заражать немцев тревожными мыслями: что русских нужно убивать дважды, что русских еще никто не побеждал, что никто не уйдет из России живым.

И каждый немец с ужасом и восхищением замечал поведение русских раненых: «Они не кричат, они не стонут, они не ругаются. Несомненно, есть что-то загадочное, что-то непостижимое в их суровом угрюмом молчании».

Будто из злобной решимости заставить своих врагов проявить слабость, немцы не оказывали медицинской помощи военнопленным и держали их на голодном пайке. Двингер пишет: «Некоторые из них, обожженные огнеметами, не были похожи на людей. Это были покрытые пузырями бесформенные куски мяса. У одного пулей оторвало нижнюю челюсть. Обрывок мяса, прикрывающий рану, не скрывал трахею, через которую дыхание вырывалось хрипящими пузырьками. Пять пулеметных пуль размозжили плечо и руку другого, который тоже не был перевязан. Казалось, что у него отовсюду текла кровь… Я пережил пять военных кампаний, но никогда не видел ничего подобного. Ни крика, ни стона не срывалось с губ этих раненых…»

Тревожное чувство, что они сражаются с чем-то сверхъестественной силы и стойкости, было широко распространено среди немецких солдат, особенно пехоты, и прослеживается в их письмах и дневниках, чередуясь с периодами триумфа и ликования.

Вместо «быстрого умиротворения» репрессии немцев вызвали рост партизанского движения. В деревнях от партизан больше не запирали двери и не прятали пищу. Жители, которые вначале встречали захватчиков с любопытством и почти с облегчением, теперь испытывали к ним почти всеобщую ненависть. Особое значение получил «национальный» характер борьбы, который Сталин теперь ставил выше идеологических и партийных доктрин. Кочующие бандиты видели, с какой жестокостью обращались с их невинными соотечественниками, и вести об этом распространялись все шире. Партизаны начали нападать на немцев уже не ради пищи и боеприпасов, а ради мести. Жестокость вышла на новый уровень на востоке.

Ставка поняла военное значение этой массы людей, оставленных за фронтом немецкого наступления (по скромным оценкам на оккупированных территориях всегда было не менее 250 тысяч вооруженных русских), и принимала меры, чтобы организовать и вдохновить их. На парашютах забрасывали подготовленных «агитаторов», организовывали местные штабы, людей обеспечивали рациями и взрывчаткой, требовали соблюдения дисциплины. Через несколько месяцев отряды уже считали себя не отвергнутыми отставшими, а национальными героями.

Постепенно немцы поняли, что война так скоро не кончится; что их мало, а русских много, что территория огромна. Страх и чувство вины стали умерять торжество победителей, по мере того как действия партизан и мрачная ненависть гражданского населения становились все ощутимее. Русское подполье платило угнетателям той же варварской монетой: ночью санитарный поезд спустили с рельс, раненых немцев подожгли с керосином; водопровод в казарме отравили и т.д.

«Пока мы были возле Могилева, до фон дем Баха дошел слух, что в совхозе Поляково есть золото. Мы отправились туда и разнесли все, разыскивая его. Глава поселения умолял нас подождать, т.к. он может добыть золото за 24 часа, а если все постройки будут разрушены, крестьянам негде будет провести зиму. Вечером мы ушли с приказом добыть золото на следующий день, иначе все население будет арестовано. Фишер и отряд из четырех человек остались, чтобы следить за всем. На следующий день — Фишера не было. Мы не могли связаться с ним по рации, т.к. ферма находилась в 100 километрах от Могилева. Поэтому на следующий день мы вернулись туда с 6 броневиками… Место было сожжено дотла. Стояло одно здание с конторой, а в нем… тяжелый кожаный ящик, „Gelb“ написано на нем белой краской. Мы открыли его. Внутри были головы Фишера, Хана, Нойдека и Гроуза».

Ирвинг (2)

[Несмотря на первые победы,] все же были тревожные предзнаменования. Сталин провозгласил «отечественную войну», и это был опасно притягательный лозунг. Более того, танков и самолетов у Сталина было значительно больше, чем сообщали Гитлеру. Самым зловещим было пугающее упорство советского солдата. Он был готов умереть; он был храбрым и упорным.

Вся кампания была рискованной авантюрой. Гитлер напал на Россию, имея в резерве всего 10 или 15 дивизий. Каждый день приносил новые открытия. Когда 27 июня прибыл Риббентроп, Гитлер сказал, что он чувствует себя всадником, который неосознанно переехал замерзшее озеро и умер от страха, осознав, что он сделал: «Если бы я имел хоть малейшее представление о гигантском скоплении Красной армии, я бы никогда не решил атаковать». Но авантюра, похоже, удалась.

Секретарь Гитлера Криста Шредер написала взгляд снизу: «Обнародована статистика по уничтоженным вражеским самолетам и танкам — у русских, похоже, огромные запасы, поскольку мы уже уничтожили более 3500 самолетов и более 1000 танков. Французы, бельгийцы и т.д. были умными и отказались от борьбы, когда поняли, что она бессмысленна, а русские продолжают сражаться как сумасшедшие».

К 30 июня окружение Минска было завершено. Группа армий «Центр» захватила 290 тысяч пленных, 2500 танков и 1400 орудий. Гальдер описал оптимизм генерального штаба, когда хвастался 3 июля: «Вероятно, я без преувеличения могу сказать, что кампания в России была выиграна за две недели. Конечно, это не значит, что она окончилась».

Гитлер чувствовал победу весь июль. 2 июля ему показали расшифрованный турецкий доклад, в котором цитировались Сталин и маршал Тимошенко, которые признались иностранным дипломатам, что они уже списали со счетов Ленинград, Минск, Киев и даже Москву.

15 июля заместитель Ешоннека записал в дневнике: «Вооружение Красной армии снова и снова поражает нас…» Особенно Гитлера ужасали новые советские бронированные боевые машины. Они выползали из леса, как первобытные монстры, о существовании которых его эксперты не сказали ему ни слова. Один танк был массой 52 тонны с такой толстой броней, что только 88-миллиметровые зенитные орудия люфтваффе наносили ему какой-то урон. Были и другие, весом в сто тонн.

4 июля в военном журнале ОКВ уверенно записали: «Русские потеряли много самолетов и 4600 танков, поэтому их не может оставаться много». Однако к середине июля гитлеровские артиллеристы подбили восемь тысяч русских танков, и они все еще шли. В конце июля было захвачено или уничтожено двенадцать тысяч танков. 4 августа Гитлер признался генералу Гудериану: «Если бы я знал, что у них столько танков, я бы дважды подумал над вторжением». [Гитлер еще говорил Маннергейму летом 1942 года: «Если бы кто-то сказал мне, что государство может отправить в бой 35,000 танков, я бы сказал: „Да вы не в своем уме!“».]

Полковник абвера с тревогой записал 20 июля: «Канарис вернулся из штаб-квартиры фюрера и описывает настроение там как очень нервное, поскольку становится все более очевидным, что российская кампания „идет не по плану“. Множатся признаки того, что эта война не приведет к ожидаемому внутреннему коллапсу, скорее она оживит большевизм».

28 июля Гальдер раздраженно писал в письме: «В отличие от французов, русские не убегают, когда проигрывают тактически».

Гитлер сказал Герингу [16 июля]: «Во время этой кампании у меня впервые возникли опасения из-за нашей неуверенности в силе врага, и я не знаю, принял бы я такое же решение [о нападении], если бы меня полностью проинформировали как об общей численности Советской армии, так и, в частности, о ее гигантском танковом перевооружении».

В чем именно заключалась «военная мощь» России, которую Гитлер должен был уничтожить? Гальдер теперь вяло признавал, что все недооценили советского колосса. «Когда мы атаковали, мы полагали, что у противника будет 200 дивизий. На сегодняшний день мы насчитали уже 360…» Для Гитлера ключ к победе лежал в сырьевых центрах России, в частности, в Донецком регионе за Харьковом.

[26 августа] Гитлер признался Муссолини, что его военная разведка сообщила ему неверные сведения о силе советского сопротивления, но предсказал, что он победит к весне 1942 года.

[5 сентября] Риббентроп сказал Вайцзеккеру, что «после победы в России фюрер планирует продвигаться на юг, вероятно, в Иран или Египет». Однако Риббентроп признал, что сила русского сопротивления удивила его.

Тедор (2)

Немцы вернули себе инициативу, когда 21 августа Гитлер решил перебросить танковые дивизии на юг, в сторону Киева. Гальдер сердился в своем дневнике: «Эта бессмысленная операция рассеет наши силы и остановит наступление на Москву». Немцы уничтожили четыре советские армии и разгромили пятую возле Киева. Это была грандиозная битва по окружению на территории большей части Украины. Гитлер сказал своему архитектору Гислеру: «Я увидел в этих фланговых ударах и окружениях единственный шанс разгромить русские массовые формирования… Мне пришлось буквально вырвать операцию у моих генералов… Даже этот успех не переубедил их насчет единственно возможной стратегии против России».

Битва за Москву

Ирвинг (3)

Гитлер думал, что начался последний акт «Барбароссы». Победа в России казалась неизбежной.

Перехваченные сообщения дипломатов в Москве свидетельствовали о том, что победа не за горами. Генерал Эдуард Вагнер писал: «Нам кажется, что окончательный коллапс уже не за горами, и что сегодня Кремль пакует чемоданы». 8 октября Йодль повторил свой триумфальный вердикт: «Мы окончательно и без всякого преувеличения выиграли эту войну!»

7 октября первый снег упал на штаб-квартиру Гитлера. Генерал Гудериан писал четыре дня спустя: «Боги погоды выставили нас на посмешище: сначала дождь, затем вчера утром метели, днем и ночью мороз, а сегодня снова оттепель. Дороги бездонны, и наше продвижение явно страдает».

17-го числа температура в Ленинграде упала ниже нуля. На следующий день погода была настолько плохой, что линия фронта впервые не изменилась. Снег, слякоть и грязь парализовали группу армий Бока [«Центр»]. Можно было передвигаться только пешком или в самых легких тележках, поскольку дорог было мало, и именно на них русские теперь сосредоточили свою оборону. Каждую ночь температура падала, и снег и грязь замерзали; каждое утро наступала оттепель, и дороги снова становились непроходимыми.

10 ноября 1942 года Мильх сообщил своим сотрудникам, что он и Шпеер просмотрели российские метеорологические записи. «Зима 1941-1942 годов была не аномальной, а средней российской зимой, как и две предыдущие зимы… Прошлая зима в октябре, ноябре и декабре была несколько хуже зимы 1812 года».

К середине октября 1941 года, несмотря на ненастную погоду, Гитлер все еще был полон оптимизма, судьба Москвы казалась предрешенной. Гудериан оптимистично написал домой 11-го: «Мы думаем, что уже уничтожили основную часть русской армии».

Через несколько дней их постигла первая неожиданность: необычно ранняя зима. Гудериан жаловался 15 октября: «У наших войск еще нет зимней одежды, нет антифриза для автотранспорта, у лошадей нет конюшен». Плохая погода поразила и южный сектор. «Я не слишком доволен нашими военными действиями. Погода все остановила», — писал фельдмаршал фон Рундштедт своей семье 14-го числа.

В центре группа армий Бока утонула в небывалой осенней трясине из грязи, дождя и слякоти. Грузовики проваливались до оси, и их приходилось вытаскивать лебедкой. Из полумиллиона машин немецкая армия неожиданно потеряла 150 тысяч.

Заместитель начальника штаба люфтваффе генерал Гофман фон Вальдау уверенно предсказывал 10 октября: «Если погода не ухудшится, враг не сможет помешать нам окружить Москву». Шесть дней спустя он разочарованно писал: «Наши самые смелые мечты были смыты дождем и снегом… Все увязло в бездонной трясине. Температура падает до -11°C, выпадает 30 см снега, а потом поверх снега идет дождь».

Смелые надежды Гитлера на быстрое свержение сталинского режима сорвала погода.

Гитлер теперь знал, что в Сталине он встретил равного себе соперника. По мере того как сопротивление Советского Союза усиливалось, несмотря на каждую новую военную катастрофу, Гитлер все больше восхищался своим большевистским противником. «Сталин, очевидно, тоже великий человек. Утверждать иначе — глупо», — сказал он своим озадаченным генералам.

Значительное производство танков в России сильно потрясло Гитлера. Когда Тодт 29 ноября 1941 года рассказал ему еще о двух видах танков, которые он осмотрел в Орле, Гитлер раздраженно воскликнул: «Как может такой примитивный народ так быстро производить такие технические достижения!»

Все гитлеровские командиры уверяли, что Красной армии не хватает глубины; но яростное сопротивление врага под Москвой предвещало недоброе, и Гитлер начал подозревать, что ему снова неверно советовали.

Отчет разведки подтвердил, что первоначальной стратегии Гитлера [наступление на Кавказ вместо Москвы] в СССР боялись больше всего. Маршал Тимошенко произнес секретную речь на Высшем совете обороны в Москве: «Если Германии удастся взять Москву, это будет досадно, но никак не нарушит нашу общую стратегию… Единственное, что имеет значение — это нефть. Как мы помним, Германия все время твердила о своих неотложных нефтяных проблемах в экономических переговорах с нами с 1939 по 1941 год. Поэтому мы должны сделать все возможное (а) чтобы заставить Германию увеличить потребление нефти и (б) держать немецкие войска подальше от Кавказа».

Кларк (3)

Для рядовых солдат фюрер подготовил приказ: «После трех с половиной месяцев боев вы создали необходимые условия для нанесения последних мощных ударов, которые должны сломить противника на пороге зимы».

На этом раннем этапе войны, бесспорно, самой важной [группой разведчиков] была группа Зорге в Токио. Он состоял в штате германского посольства и докладывал о каждом секретном документе, проходившем через посольство. Зорге также знал обо всем, что обсуждалось и решалось в японском кабинете от Ходзуми Одзаки, помощника принца Коноэ. Уже 25 июня Зорге сообщил о решении японцев двинуться во Французский Индокитай. Летом все данные показывали, что японцы предпочитают легкую добычу в Голландской Вест-Индии, а не в пустынных степях Монголии.

Немцы, напротив, плохо представляли, что происходит в Москве. Грубые ошибки в их оценках численности советских войск отбили охоту у ОКХ делать какие-либо заключения, кроме тех, что основывались на фактических полевых данных — допросах пленных, опознании частей и т.п.

Привыкшие к крестьянским землям западной Европы, немцы были ошарашены бесконечными лесами, через которые они пробирались день за днем.

Несомненно, в германской армии было мало тех, кто считал, что нужно остановиться перед захватом русской столицы. Некоторые незначительные предзнаменования остались незамеченными на фоне всеобщей эйфории победы.

А разбитые остатки советского Западного фронта получили нового командующего. На него не обратила внимание германская разведка, его звали Георгий Жуков.

Без сомнения, самообладание иногда подводило Сталина. Но нет ни одного документа о дипломатических подходах, о мирных предложениях, которые бы делал Советский Союз в это время.

19 октября в Москве ввели военное положение, и для восстановления порядка в город направили дополнительные силы НКВД. После этого в городе затихли вспышки паники. В темном, заснеженном городе, с закрытыми магазинами и ревущими сиренами воздушной тревоги воцарилось мужество отчаяния.

Отчаяние объяснялось отсутствием надежды на спасение. Оно было полной противоположностью апатии и покорности французов в 1940 году. Там люди пожертвовали своей страной и независимостью ради собственной безопасности. Казалось, что можно будет не расставаться с удовольствиями сладкой жизни, если просто отказаться от борьбы. Но русские 1941 года смутно представляли себе эти удовольствия. Лишения и жертвы столетиями оставались для них привычными, и теперь немецкий захватчик олицетворял для них всё их горе и страдания.

Если, как утверждал Гитлер, воля была важнее всего, то немцы уже проиграли войну. Ибо что они могли противопоставить этому? Жадность к территориям и рабам, надуманная доктрина расового «превосходства», спутанные предрассудки о «большевизме». Все это было бесполезно против глубокого патриотизма, покорной веры в диалектику русских.

Ростов стал первым отступлением немецкой армии, а Рундштедт стал первым уволенным старшим командиром [28 ноября]. Это были предзнаменования нового рода, но Гитлер истолковал их по-своему. Он считал, что русские слабы в наступлении, это наглядно показали бои на Волхове.

Контрнаступление

Ирвинг (4)

5 декабря четыре советские армии начали контрнаступление севернее Москвы. На следующий день еще десять армий обрушились на замерзшие войска Бока. Люфтваффе не могли летать. Под танками пришлось бензином разжигать костры, чтобы оттаяли двигатели. Телескопические прицелы были бесполезны, и пушки любого калибра заклинивали. Русские использовали специальные зимние масла и методы смазки, и теперь в больших количествах появился их грозный танк Т-34, броня которого полностью защищала от стандартного немецкого 37-мм противотанкового снаряда. «Из глубин России против нас бросили немыслимые массы человечества», — вспоминал штабной офицер ОКВ.

Страх перед русским пленом, нехватка оружия, топлива, фуража для лошадей и резервов породили в немецких войсках сокрушительное чувство неполноценности. «Мы серьезно недооценили врага, размеры его страны и капризы климата. И теперь мы расплачиваемся за это», — мрачно писал Гудериан 10 декабря.

Дневник Канариса, 24 декабря: «Генерал Шмундт проводит параллели с 1812 годом и говорит о „моменте истины“ для национал-социализма. Потери вооружений ужасают: грузовики, пушки и самолеты приходится уничтожать или бросать, потому что у нас нет топлива, чтобы вернуть их обратно».

Тедор (3)

В середине ноября «Иностранные армии Востока» подсчитали, что советские дивизии укомплектованы на 50%, а более половины офицеров и солдат не прошли подготовку. Однако на деле многие из 88 стрелковых дивизий, 15 кавалерийских дивизий и 24 танковых бригад, которые собирались атаковать немецкие позиции, были в полном составе и хорошо оснащены. Вечером 4 декабря 1941 года, всего за несколько часов до начала контрнаступления, «Иностранные армии Востока» пришли к выводу, что боеспособность Красной армии недостаточна для того, чтобы «русские могли провести крупное наступление без значительных подкреплений».

Гитлер был раздражен провалом реализации своей стратегической идеи и противодействием со стороны генерального штаба. Он сказал, что «полная недооценка противника, ложные сообщения о вражеских резервах и силе его вооружения… и измена» способствовали первому крупному поражению немецкой армии в войне.

Кларк (4)

Катуков нанес мощный удар по 4-й танковой дивизии под Мценском 6 октября и задержал наступление Гудериана. Гудериан отметил: «Впервые огромное преимущество Т-34 перед нашими танками стало очевидным… От быстрого наступления на Тулу пришлось отказаться».

Стрелки 4-й танковой дивизии, моральный дух которых подорвало первое столкновение с Катуковым пятью днями ранее, снова увидели, как их снаряды отскакивают от наклонной брони русских танков. «Нет ничего страшнее, чем танковое сражение против лучших сил противника. Численность не так важна, но воевать против более хороших машин — это ужасно… Вы гоняете двигатель, но он отзывается медленно. Русские танки проворные, на близких расстояниях они вскарабкаются по склону или преодолеют болото быстрее, чем вы повернете башню. И сквозь шум и грохот вы все время слышите лязг снарядов по броне. А когда они попадают в наш танк, часто слышишь оглушительный взрыв и рев горящего топлива, которые, слава Богу, заглушают предсмертные крики экипажа».

4-я танковая дивизия была фактически уничтожена, и защитники Тулы получили еще одну передышку. Но помимо тактической важности Гудериан сделал зловещий вывод: «До этого у нас было танковое преимущество, но теперь положение полностью изменилось».

Большинство командиров теперь задавали себе вопрос: «Когда же мы остановимся?» Они вспоминали, что случилось с армией Наполеона. Большинство из них начали перечитывать мрачное повествование Коленкура о войне 1812 года. Эта книга оставляла глубокое впечатление в критическое время 1941 года. Фон Клюге пробирался по грязи от своего жилья к штабу и стоял там перед картой с книгой Коленкура в руках день за днем.

Бейерляйн жаловался на ухудшение морали из-за «Катюш», реактивных минометов, которые теперь стали впервые применяться в больших количествах, а также на усиление активности советских ВВС: «Они атакуют даже с одним самолетом любого типа, в самых неблагоприятных погодных условиях, когда мы не получаем никакого прикрытия со стороны люфтваффе».

Врач из [германской] 276-й дивизии сравнивает солдат двух армий: «Русский чувствует себя в лесу как дома. Дайте ему топор и нож, и через несколько часов он смастерит что угодно — сани, носилки, шалаш… сделает печку из пары старых канистр. Наши солдаты стоят с несчастным видом и жгут драгоценный бензин, чтобы согреться. Ночью они набиваются в немногие деревянные дома, которые еще уцелели. Несколько раз мы находили наших часовых заснувшими… они замерзли до смерти».

Этих дрожавших от холода и практически беззащитных солдат приводил в ужас вид сибиряков в белых полушубках, с ручными пулеметами и гранатами, которые неслись со скоростью 45 км/ч на страшных Т-34. Дивизия бежала: «Паника охватила войска впервые во время русской кампании. Это предупреждало о том, что боеспособность нашей пехоты исчерпана и что она не сможет выполнять трудные задачи».

Русское восстановление и зимнее наступление 1941 года остаются одним из самых выдающихся достижений в военной истории.