Код нашего альпинизма (начало).

Возможно, многие, кто не видит различия в культурных кодах альпинизма правы. Хомо сапиенсу больше 100000 лет и нейронные связи в мозгу нарабатывались тысячелетиями. Науке известно, что всего лишь 10-12 к. тому назад человек начал создавать городские цивилизации, причем только последние 500 лет массово ориентированные на личный комфорт. Разве не понятно, эти устоявшиеся “детские” нейросвязи (это не научно, скорее древняя архитектура мозга) хотят продолжать импринтное (запретное) - штурмовать склоны вершин, лазать, наслаждаться плотным контактом с неизведанным, испытывать первозданный риск…

Мы искатели, и совершая восхождения в горах, пытаемся сделать философию и культуру альпинизма видимыми для общества. Мы ставим себе задачу показать, как и в какие исторические периоды создавались закладки кодов альпинизма, каким языком описывались восхождения.

Культурный код российского, а скорее русскоязычного альпинизма конечно отличим и от классической альпийской (с гидами во главе) модели, и от англосаксонской экспедиционной модели. Он вырос на стыке самодеятельного столбизма в Красноярске, научно-исследовательского географического порыва, русского ноосферного космизма и затем советского спортивно‑институционального подхода, который, при всех издержках, дал уникальную связность и язык. Его же изначальная важная закладка кода в эпохе первопроходцев Сибири, Дальнего востока, Камчатки и Аляски. Это первое юношеское переживание народного бессознательного, услышавшего голос запредельного. Затем уже в конце 19 века появится космос, как предчувствие…

Ясно, что альпинизм — это форма бытия устремленная к вершинам, в которой человек становится генератором интенсивных состояний в условиях экстремальной уязвимости.

Рождение Русского альпинизма, я полагаю, следует отсчитывать с первого восхождения кабардинца Килара Хаширова на Эльбрус в 1829. А возможно с еще более раннего восхождения на Ключевскую сопку в 1788 Данилой Гаусом и двумя казаками. Сведений по этому восхождению не так много: правда есть запись из дневника Гаусса: «…Я ожидал на каждом шагу найти свою могилу, и, погруженный в глубокие размышления, я предавался воле Всевышнего. Мое любопытство увлекло меня до самой вершины горы, чтобы там увидеть самый кратер и дать потомству интересное описание…»., чистый фан… Восхождение Килара хорошо задокументировано, он был горным проводником, и его цели ничем не отличались от целей Бальма, проведшего доктора Паккарда на Монблан, с которого во всем мире отсчитывается старт альпинизма, как нового вида деятельности человека в горах. Почему это важно именно для нашего кода, а не для календаря первых восхождений: в этой точке появляется фигура горного проводника как носителя практического знания, аналогичного Жаку Бальма на Монблане, а также появляется восхождение как новый тип действия: не пастуший переход через Бечо и не военная операция, а целенаправленный подъём на вершину с осознаваемым смыслом.

Это сразу задаёт принципиальную ноту русскоязычной традиции: её начало не в салонном спорте, а в контакте разных миров — горских и экспедиционных, локального и имперского. Код с самого старта многоголосен.

Экспедиция генерала Георгия Арсеньевича Эммануэля — военная, научная, государственная — подошла к подножию высочайшей вершины Европы. В её составе были учёные: физик Эмилий Ленц, ботаник Карл Мейер, зоолог Эдуард Менетрие. Но на вершину взошёл не генерал и не учёный. На вершину взошёл горный проводник — местный житель, кабардинец Килар Хаширов.

Бальма был охотником за сернами и искателем кристаллов. Хаширов был горцем, знавшим свои горы. Оба шли впереди, оба вели за собой людей, не знавших горы так, как знали они. Оба — проводники в буквальном и в символическом смысле.

Но есть и различие, важное для формирования кода. Бальма изначально шёл за наградой — Орас-Бенедикт де Соссюр объявил приз за восхождение на Монблан. Альпийская модель с самого начала содержала в себе элемент контракта: заказчик (учёный, богатый путешественник) — и исполнитель (гид, проводник). Хаширов шёл в рамках государственной экспедиции — и этот контекст задал русскому альпинизму иной стартовый импульс: не контракт между частными лицами, а общее дело, встроенное в большой проект — географический, военный, имперский. Индивидуальное достижение — внутри коллективной задачи. Эта матрица будет повторяться в нашем альпинизме снова и снова.

1851 - воспитатель Владимирского приюта Капин организовал выход на Столбы своих воспитанников, они совершили подъем на 1 столб. Это было не первое научное восхождение, не государственная географическая экспедиция, не военная разведка территории. Восхождение на 1-й Столб — это чистый акт воли и игры с гравитацией, шаг свободного выбора: подняться ради самого подъёма. Далее в течение второй половины 19 века Столбы породили уникальную черту русского альпиниста: способность к импровизации, нетривиальную индивидуальную технику и отношение к скалам как к дому (культура «изб» на Столбах). Это альпинизм как образ жизни и вольность. Код Свободы (Дионисийское начало). Мне видится в казалось бы обыденном моменте рождения альпинизма как внутреннего импульса, как поиска себя в природе. Именно здесь закладывается первый культурный слой: Гора — не объект покорения, а пространство самоопределения. Это будет повторяться снова и снова: как у поздних столбистов, у братьев Абалаковых, так и у Мышляева и Хергиани, крымчанина Фантика — они шли не ради власти над вершиной, а ради честности перед собой. Столбисты создали то, что позже назовётся «этикой свободного лазания» за 100 лет до появления этого термина на Западе.

1851 во многом не случайный, в этом же году сибирский купец А. И. Белохин и геодезисты совершают первое восхождение на Восточный Белуху. Во время военно-топографических работ Западно-Сибирского отдела под руководством поручика А. П. Корнилова группа топографов и проводников (среди которых был бийский купец Алексей Иванович Белохин) действительно поднималась на Восточную Белуху для установки триангуляционного знака. Это зафиксировано в официальных отчётах Корнилова 1851–1852 гг. (хранятся в Российском государственном военно-историческом архиве — РГВИА, фонд 846, опись 16).

Прошло много больше 50 лет и последующие альпинисты стали сомневаться в этом достижении: теперь утверждается, что первое бесспорное восхождение на Восточную Белуху совершено лишь в 1914 году братьями Борисом и Михаилом Троновыми.

Я не пытаюсь оспаривать достижения 1914 года, я прослеживаю формирование культурных кодов, и полагаю, что факт описанный в официальных документах сбрасывать со счетов нельзя. Оспаривать 1914 год не нужно: это мощный, несомненный спортивный факт и культурный маркер.

Но для разговора о кодах важно другое: документ 1851 года нельзя просто вычеркнуть, потому что он представляет тип отношения к горе, который тоже входит в наш родной альпинизм:

гора как точка измерения мира;

вершина как опора для координат;

восхождение как элемент большой работы — науки, личного поиска и долга перед отечеством.

И здесь возникает характерная для русской горной культуры двойственность: напряжение между легендой и протоколом, между устной памятью и архивом, между “мы знаем, как было” и “в документах написано так”. Это не слабость, а признак живой традиции, которая постоянно сверяет себя с разными типами истины, которая многогранна.

Чтобы понять корневую систему нашего альпинистского кода, необходимо спуститься глубже 1829 и 1851 годов — в эпоху, когда самого слова «альпинизм» не существовало, но практика, из которой он вырастет, уже шла полным ходом.

Русский первопроходец — казак, служилый человек, беглец — двигался на восток через пространство, не имеющее аналогов в европейском опыте. Сибирь, Дальний Восток, Камчатка, Аляска — это не Альпы, где день пути от деревни до деревни. Это тысячи вёрст безлюдья, где горы — не отдельные вершины для восхождения, а непрерывная среда, в которой живут.

Семён Дежнёв, Ерофей Хабаров, Владимир Атласов, Витус Беринг — они не «совершали восхождения». Они пересекали хребты — Верхоянский, Черского, Срединный камчатский — как часть движения через пространство. Перевал был не целью, а препятствием. Вершина — не трофеем, а ориентиром. Гора — не объектом, а элементом ландшафта, через который нужно пройти, чтобы выйти к реке, к морю, к месту нового промысла, но главное - к краю Земли.

Но именно в этом — корень. Русский первопроходец выработал отношение к горам, которое радикально отличается и от альпийского, и от англосаксонского.

Альпийская модель: гора — отдельный объект, на который поднимаются из долины и в долину возвращаются. Восхождение — дискретное событие, имеющее начало и конец. Между восхождениями — нормальная жизнь.

Англосаксонская модель: гора — далёкая цель, к которой снаряжается экспедиция. Экспедиция — проект: подготовка, выполнение, отчёт. Между экспедициями — Лондон, Королевское географическое общество, лекции.

Русская модель: гора — часть пути, который и есть жизнь. Нет «между восхождениями». Есть непрерывное движение через пространство, в котором горы, реки, тайга, тундра — не объекты, а среда. Не то, на что смотрят, а то, в чём живут.

Этот код — «гора как среда, а не объект» — пронизывает всю последующую историю русскоязычного альпинизма. Столбисты жили на скалах. Советские альпинисты проводили в горах не две недели отпуска, а многие смены, год за годом, выстраивая параллельную жизнь. Современные альпинисты часто говорят о горах не как о месте, куда ездят, а как о месте, куда возвращаются, — как возвращаются домой.

Ахия Соттаев: горец, проводник, хранитель вершины

Если Хаширов — точка начала, то Ахия Соттаев — линия, протянутая через полвека и связавшая первое восхождение 1829 года с эпохой научного альпинизма конца XIX века.

Балкарец Ахия Соттаев — фигура почти мифологическая. Он совершал восхождения на Эльбрус на протяжении десятилетий: по различным данным, он поднимался на вершину многократно, начиная со зрелого возраста и вплоть до глубокой старости. В 1868 году он провёл на Эльбрус экспедицию Дугласа Фрешфилда — одного из крупнейших британских альпинистов викторианской эпохи. В 1874-м — группу английских альпинистов Флоренса Гроува, Фредерика Гарднера и Хораса Уокера на восточную вершину. В 1884-м — венгерского исследователя Мориса Деши. Его последнее известное восхождение он совершил, по преданиям, в возрасте более ста лет.

Для нашего кода Соттаев значим в нескольких измерениях:

Преемственность: он — живой мост между восхождением Хаширова и эпохой научных экспедиций. Он работал с западными альпинистами, но оставался кавказским горцем — не гидом в шамонийском смысле, а хозяином горы, допускающим гостей на свою территорию.

Горское начало: Соттаев воплощает то, что можно назвать автохтонным кодом — знание горы, переданное не через школу и не через книгу, а через жизнь в горах, из поколения в поколение. Это знание, которое современный альпинизм склонен недооценивать, но которое наш общий код хранит в себе — как память о том, что горы были чьим-то домом до того, как стали чьим-то маршрутом.

Долговечность: Соттаев ходил на Эльбрус десятилетиями. Это — альпинизм не как эпизод, а как образ жизни, растянутый на всю жизнь. Тот самый темпоральный код, который позже воплотится в советской разрядной системе, — но здесь он существует в своей первобытной, доинституциональной форме: человек и гора, связанные узами, которые длятся всю жизнь. Это делает русскоязычный код изначально полифоничным: он не совсем европейский, но и не чисто народный — он собран из встречи двух опытов.

Космос как предчувствие: код вертикали

В конце XIX — начале XX века в русской культуре происходит нечто, не имеющее прямых аналогов на Западе. Рождается русский космизм — философское течение, объединяющее мыслителей, которые, казалось бы, не имеют между собой ничего общего.

Николай Фёдоров — библиотекарь Румянцевского музея — мечтает о воскрешении мёртвых и регуляции природы разумом.

Константин Циолковский — глухой учитель из Калуги — рассчитывает траектории ракет и пишет о расселении человечества в космосе.

Владимир Вернадский — геохимик — описывает ноосферу: биосферу, преображённую коллективным разумом.

Николай Рерих — художник и мистик — рисует горы, светящиеся изнутри, и ищет Шамбалу.

Что объединяет их? Вертикаль. Не горизонтальное расширение (хотя и оно), а вертикальный порыв — от земли к небу, от материи к духу, от тяжести к свободе. Земля — колыбель, но нельзя вечно жить в колыбели. Биосфера должна стать ноосферой. Свет разума совершает трансформацию.

Этот вертикальный порыв — глубинный код русскоязычного альпинизма, отличающий его от западного. Западный альпинист поднимается на гору, потому что она существует (Мэллори). Альпинист из бывшего СССР поднимается на гору, потому что вертикаль — это способ бытия. Не покорение объекта, а движение по оси, соединяющей земное с космическим.

Рерих дал этому коду визуальный язык. Его Гималаи — не пейзажи, а иконы вертикали. Его фигуры путников у подножия сияющих вершин — это не альпинисты (Рерих сам не был альпинистом), но это архетип альпиниста, каким его видит русская культура: маленький человек перед бесконечностью, дерзающий подняться — не ради покорения, а ради преображения.

Если Вернадский и Циолковский написали формулы космизма, то Рерих его нарисовал. И когда советский альпинист — инженер или физик, читавший Циолковского и видевший репродукции Рериха, — стоял на рассвете перед стеной Хана, Коммунизма или Победы, он, сам того не зная, стоял внутри этого культурного кода. Вертикаль перед ним была не только физической. Она была метафизической — и палеолитической одновременно: древние контуры мозга резонировали с космистской интуицией, потому что и то, и другое говорило об одном — о тяге вверх как фундаментальном свойстве человеческого существа.

Семёнов-Тян-Шанский: человек, ставший горной страной.

Пётр Петрович Семёнов (1827–1914) — фигура, без которой наш альпинистский код был бы неполон. Не потому, что он был альпинистом в современном смысле — он им не был. А потому, что он заложил нечто более глубокое: модель отношения к горам, которая определила всё последующее.

В 1856–1857 годах Семёнов совершил экспедицию на Тянь-Шань — горную систему, которая была тогда для европейской науки terra incognita. Он первым из европейских исследователей проник в глубь Тянь-Шаня, достиг верховьев реки Сарыджаз, увидел и описал ледники и вершины Хан-Тенгри, установил, что Тянь-Шань — не вулканический хребет (как считал Гумбольдт), а складчатая система с мощным оледенением.

Семёнов не поднимался на вершины ради восхождений. Он поднимался на перевалы и гребни ради понимания — ради того, чтобы увидеть, как устроена горная система, как текут реки, как расположены ледники. Это аполлоническое начало в его чистейшей форме: взгляд, стремящийся к ясности, к структуре, к знанию.

Но в этом аполлоническом порыве было дионисийское зерно. Семёнов не просто описал Тянь-Шань — он срастился с ним настолько, что получил (и принял) добавление к фамилии: Семёнов-Тян-Шанский. Человек отождествился с хребтами. Горы стали частью имени. Это — ни много ни мало — становление-горой в делезианском смысле, закреплённое в акте именования. Ни один британский исследователь не стал «Тилманом-Гималайским». Ни один немец не стал “Фон Айгер” . А русский учёный стал Тян-Шанским — и принял это как высшую честь.

Семёнов-Тян-Шанский возглавлял Русское географическое общество почти полвека (1873–1914) и определил его интеллектуальную культуру: сочетание строгой науки с личной страстью, объективного описания с глубоким эмоциональным вовлечением. Он заложил код, в котором знание о вершинах и любовь к горам не противоречили друг другу, а были одним и тем же.

Андрей Васильевич Пастухов: военный топограф и альпинист.

Если Семёнов-Тян-Шанский — учёный, для которого горы стали средой познания, то Андрей Васильевич Пастухов (1860–1899) — человек, для которого восхождение на вершину стало самоценной задачей, осознанной и целенаправленной.

Военный топограф, работавший на Кавказе, Пастухов совершил серию восхождений, которые по праву могут считаться вкладом в наш культурный код альпинизма.

— 1889 — восхождение на Казбек. — 1890 — восхождение на западную вершину Эльбруса. — 1896 — восхождение на восточную вершину Эльбруса.

Он также поднимался на Алагез (Арагац) в Армении, Арарат и на другие кавказские вершины.

Формально Пастухов совершал восхождения с военно-топографическими целями — для установки триангуляционных знаков и проведения съёмок. Но характер его восхождений выходил далеко за рамки служебного задания. Он готовился к ним целенаправленно, описывал маршруты подробно, фиксировал условия восхождения, анализировал причины успехов и неудач. Он впервые на Кавказе использовал снегоступы собственной конструкции — первый пример технической инновации в русском альпинизме.

Пастухов фигура, где код познания (РГО, наука, карта) объединен со смыслом восхождения. Он поднимался не только чтобы увидеть и измерить — но и чтобы подняться. В его отчётах, при всей их служебной сухости, прорывается переживание вершины — то самое романтическое переживание интенсивности, которое не укладывается в формат военного рапорта.

Пастухов умер молодым — в тридцать девять лет, — и был похоронен, по собственному завещанию, на южном склоне горы Машук. Топограф, просивший похоронить его на склонах вершины, — это не просто профессиональная причуда. Это излучение кода: гора — не рабочее место, а место, где ты хочешь остаться навсегда.

К концу XIX века в нашем отечестве сложилась парадоксальная ситуация. Были восхождения — Гаусс, Белохин, Хаширов, Соттаев, Пастухов, столбисты. Была наука о горах — РГО, экспедиции, топографические работы. Были горцы, знавшие свои горы, и были учёные, описывавшие чужие. Но не было того, что в Европе давно существовало: альпинистского сообщества — организации, объединяющей людей, которые ходят в горы ради самих гор.

Для сравнения: Альпийский клуб в Лондоне основан в 1857 году. Швейцарский альпийский клуб — в 1863-м. Австрийский и Немецкий альпийские союзы — в 1862 и 1869-м. Итальянский — в 1863-м. Французский — в 1874-м. К 1890 году европейские альпийские клубы насчитывали десятки тысяч членов, владели сетью горных хижин, издавали журналы, систематизировали маршруты.

В Российской империи — по другому. Альпинизм существовал как элемент столбистской свободы в Красноярске, важный инструмент науки или атрибут жизни горцев, но без клубов или федерации.

Крымский горный клуб и Крымско-Кавказский горный клуб, истоки массовости.

Рождение: Одесса, 1890.

В 1890 году в Одессе был основан Крымский горный клуб — первая в Российской империи организация, чьей прямой и явной целью были горы как таковые: не их научное описание, не их военно-топографическая съёмка, не их географическая классификация, а хождение в горы — как деятельность, открытая для всех желающих.

Различие с Русским географическим обществом — принципиальное. РГО объединяло учёных, офицеров, государственных деятелей. Его горизонт был исследовательским, его язык — научным, его аудитория — элитарной. Крымский горный клуб с самого начала был обращён к другому адресату: к обычному образованному человеку, который хочет ходить в горы не ради науки и не ради службы, а ради самих гор — ради красоты, здоровья, приключения, самопознания, интенсивности жизни.

Это похоже на Красноярский столбизм, но с европейской клубной организацией. До сих пор наш альпинизм существовал в двух модусах: как государственное дело (экспедиции, военная топография) и как стихийная практика (столбисты, горцы). Крымский горный клуб создал третий модус: организованное добровольное горное движение — не государственное и не стихийное, а гражданское.

Крымско-Кавказский горный клуб (1905)

В 1905 году Крымский горный клуб был преобразован в Крымско-Кавказский горный клуб — расширение, отражающее рост амбиций и географии. Клуб уже не ограничивался Крымом — он охватывал весь Кавказ, а с ним и совершенно иной масштаб горного опыта: от пологих яйл Крыма до ледников и пятитысячников Кавказского хребта.

Крымско-Кавказский горный клуб к моменту своего расцвета имел отделения в нескольких городах, организовывал экскурсии и восхождения, издавал свои «Записки», прокладывал горные тропы, устраивал приюты. Он делал то, что в Альпах давно делали альпийские клубы: создавал инфраструктуру доступа к горам для широкой публики.

Погенполь: архитектор доступности.

Среди деятелей клуба особое место занимает фигура, чей вклад в формирование нашего альпинистского кода до сих пор недооценён.

Николай Васильевич Погенполь — не первовосходитель и не автор великих маршрутов. Его роль иная и в определённом смысле более фундаментальная. Погенполь принадлежал к тому типу людей, которые в русской культуре называются деятелями: не те, кто совершает прорыв, а те, кто создаёт условия, в которых фазовый переход становится возможным. Организатор, просветитель, систематизатор — человек, превращающий индивидуальную страсть в общественное дело.

Погенполь активно работал над тем, чтобы горный опыт перестал быть привилегией одиночек-энтузиастов и стал доступной практикой. Организация экскурсий, публикации, популяризация — всё это создавало канал, по которому горный интенсив риск-практик мог передаваться от немногих ко многим.

Крымско-Кавказский горный клуб и деятельность людей вроде Погенполя заложили в наш общий альпинистский код нечто, чего не было ни в альпийской, ни в англосаксонской модели в том же виде: элемент демократической доступности.

Альпийские клубы Европы, при всей их массовости, сохраняли отчётливую классовую структуру. Альпийский клуб в Лондоне был элитарен по определению — его членами были джентльмены, а горные гиды оставались обслуживающим персоналом. Швейцарские и немецкие клубы были более демократичны, но всё же предполагали определённый социальный и финансовый статус.

Крымско-Кавказский горный клуб — при всей его скромности в сравнении с европейскими аналогами — нёс в себе иной посыл: горы для всех. Не для аристократов, не для учёных, не для военных — для каждого, кто хочет и готов. Это — зерно, которое в советское время прорастёт в массовый альпинизм с его профсоюзными путёвками и альплагерями, открытыми для рабочих и инженеров, студентов и учителей.

Но Крымско-Кавказский горный клуб заложил и ещё один фактор, более тонкий. Начав с Крыма — с гор мягких, невысоких, дружелюбных — и постепенно расширяясь на Кавказ, клуб создал модель постепенного восхождения не только в физическом, но и в культурном смысле. Крым как школа, Кавказ как экзамен. Яйлы как первая ступень, ледники как следующая. Эта модель — от простого к сложному, от доступного к запредельному — станет структурной основой советской разрядной системы. Но родилась она здесь, в Одессе и Ялте, в экскурсиях по крымским тропам, из которых выросло целое поколение людей, для которых горы стали частью жизни.

Крым как колыбель.

И ещё одно: Крым — особое пространство в нашем культурном коде. Не просто полуостров с горами, а место встречи — моря и гор, юга и севера, античного наследия и русской культуры, природы и цивилизации. Крымский скальный интенсив — лазание по скалам южного берега — впоследствии станет одной из ветвей нашего скалолазания. Фантик и другие крымские скалолазы — наследники этой линии, уходящей корнями в экскурсии Крымского горного клуба. От Погенполя до Фантика — прямая линия: горы доступны, скалы рядом, бери и лезь.

В 1900 году было учреждено Русское горное общество (РГО — совпадение аббревиатур с Русским географическим обществом символично и не случайно). Среди основателей — Александр Карлович фон Мекк, ставший его первым председателем.

Фон Мекк — фигура, заслуживающая отдельного внимания. Инженер-путеец, сын знаменитой Надежды Филаретовны фон Мекк (покровительницы Чайковского), он был человеком того типа, который в русской культуре обозначается словом подвижник: не профессионал горного дела, а энтузиаст, посвятивший значительную часть жизни делу, которое не приносило ни денег, ни карьеры, а требовало и того, и другого.

Фон Мекк сам совершал восхождения на Кавказе. Но его главный вклад — организационный. Он создал институцию в стране, где для неё, казалось, не было почвы. Русское горное общество объединило учёных, военных, путешественников, энтузиастов. Оно организовывало экспедиции, проводило лекции, издавало «Ежегодник Русского горного общества», пропагандировало альпинизм как практику, доступную не только профессионалам-исследователям, но и образованной публике.

Значение для русского альпинизма.

Русское горное общество — первая попытка осознать альпинизм как самостоятельную ценность в культурном пространстве. Не побочный продукт науки. Не служебная обязанность военного топографа. Не стихийная практика горцев или столбистов. А деятельность, достойная собственного имени, собственной организации, собственного языка.

Это — момент, когда разрозненные коды начинают осознавать себя как единое явление. Хаширов, Соттаев, Пастухов, столбисты, экспедиции РГО — всё это, оставаясь различным, обретает общую рамку: мы ходим в горы, и это — не странность, а призвание.

Фон Мекк и его соратники принесли в наш альпинизм ещё один элемент, который окажется долговечнее самого общества: культуру публичного высказывания о горах. Ежегодник, лекции, отчёты — это создание языка, на котором горный опыт может быть передан. Столбисты передавали опыт телом (покажи, как лезть). Пастухов передавал опыт военным рапортом. РГО передавало опыт научной статьёй. Русское горное общество наряду с Крымско-Кавказским горным клубом попыталось передать опыт горным языком — языком, в котором научная точность соединялась с личным переживанием.

Первая альпинистская выставка (1909): код видимости

В 1909 году в России была организована первая выставка, посвящённая альпинизму. Событие, малозаметное на фоне великих восхождений, имеет ключевое значение для понимания кода.

Выставка — это акт предъявления. До неё альпинизм существовал в русскоязычном мире как практика, но практика во многом невидимая для широкого общества. Выставка впервые сделала альпинизм зрелищем — предметом, на который можно посмотреть, который можно обсудить, которым можно заинтересоваться.

Фотографии вершин, снаряжение, карты маршрутов, отчёты экспедиций — всё это, выставленное в публичном пространстве, совершало важнейшую операцию: перевод горного опыта из регистра индивидуального переживания в регистр культурного факта.

Выставка 1909 года стала возможной именно потому, что к этому моменту существовали уже обе организации — и Крымско-Кавказский горный клуб с его массовой базой, и Русское горное общество с его интеллектуальной. Вместе они создавали критическую массу горного опыта, достаточную для того, чтобы показать его обществу.

Это — первый сознательный акт того, что можно назвать излучением: альпинисты предъявляют обществу свой опыт — не только словами, но и визуально, материально, осязаемо. Прообраз того, что позже станет мощнейшим каналом трансляции горного опыта: от фотоальбомов и лекций до фильмов, бардовских песен и социальных сетей.. Выставка 1909 года, как и живопись Рериха делали одно и то же — делали горы видимыми для культуры.

Безусловно следующий период сделал альпинизм в СССР после перерыва мощным коллективным культурным и спортивным явлением. Но надо понимать, что мы наследники не только советского периода альпинизма и отсчитывать его рождение у нас необходимо, конечно с более раннего срока, возможно даже с первовосхождения на вулкан Ключевской, а не обворовывать самих себя почти на целый век …

Продолжение про Советский период: Крыленко, Абалаковых, Мышляева, Хергиани, Ефимова, Фантика, Киргиза и многих других пишу…