Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 6 [«大漠谣» (作者:桐华)]
Глава 6. Опьянение
Я встала несколько позже обычного и, когда добралась до «Падающей зари», солнце уже стояло высоко. Хунгу наблюдала за тем, как Ли Янь учит танцам маленьких девочек. Она мельком взглянула на меня и сказала: «Если бы ты не появилась, я бы уже заявила в управу». Я не стала отвечать, тихо села и стала внимательно следить за каждым движением Ли Янь.
Та сидела на полу, скрестив ноги, лишь изредка делала замечания девочкам или показывала движение — взмах изящной руки, и глаза её становились томными, как шёлк.
Хунгу тихо сказала: «Когда ты выпустишь её на сцену? Ей не нужны никакие ухищрения — они только помешают. Одной её достаточно, а если добавить музыку её брата — это будет…»
Я перебила её: «Ты с детства занимаешься танцами и была известной танцовщицей в Чанъани. Разве ты не замечаешь, что в движениях Ли Янь есть что-то особенное, нездешнее?»
Хунгу кивнула: «Да, я видела несколько её танцевальных па — она словно вплетает в свои движения западные мотивы. В них есть и нежность, и скрытая страстность. Особенно её взгляд. Я видела, как танцуют западные красавицы — их глаза дразнят, завлекают, но для нас это слишком вульгарно. Настоящая танцовщица не станет так делать. Но Ли Янь удаётся быть и манящей, и недоступной: в её взгляде мерцают искры, зовущие и в то же время отстранённые, и ты уже пленён, а она всё ещё чиста и неприкосновенна».
Девочки, поклонившись Ли Янь в знак благодарности, одна за другой разошлись. Проходя мимо нас, они почтительно кланялись и бесшумно ступали.
Ли Янь слегка поклонилась мне и села напротив: «Ты получила разрешение?»
Я улыбнулась, не отвечая, и повернулась к Хунгу: «Мне нужно, чтобы ты сделала одно серьёзное дело. Собери сведения обо всех павильонах, которые «Каменная ладья» продала или собирается продать, — как можно подробнее. И ещё о тех, что тебе не нравятся или с которыми у тебя старые счёты. Всё это принеси мне».
Хунгу улыбнулась: «Ты меня не разочаровываешь. Я уже несколько дней об этом думаю. Сейчас отдам распоряжения. Но где взять деньги?»
Я ответила: «Вместе с «Падающей зарей» я собираюсь купить всего четыре павильона. На два у нас уже есть деньги, на остальные я найду способ».
Хунгу, хоть и была озадачена, не стала расспрашивать и поспешно ушла.
Ли Янь, улыбнувшись, одобрительно кивнула: «Не торопишься, действуешь уверенно. Ты назвала меня своей ценительницей — мне даже стало совестно. Если ты захочешь, все павильоны Чанъани будут твоими».
Я рассмеялась: «Это мне должно быть стыдно. Павильоны Чанъани, наверное, не так уж важны в твоих глазах».
Ли Янь ответила: «Когда я впервые услышала о твоём спектакле, я подумала, что ты — человек, стремящийся войти в высший свет, ловкий и умеющий использовать обстоятельства. Теперь я вижу, что ты просто ведёшь бизнес, а всё остальное — лишь средство. Девушка, попавшая в эту профессию, хочет избавиться от своего положения, хочет ли она того или нет. А ты занимаешься этим с удовольствием. Чего же ты на самом деле хочешь?»
Я сказала: «Всё проще, чем ты думаешь. Я — свободный человек, меня не влекут ни власть, ни богатство. Разве что они могут принести мне радость — иначе золотые горы не стоят для меня полной луны в пустыне. В делах я изощрённа и использую любые средства, но цель моя проста: я хочу, чтобы моё сердце было счастливо, и чтобы счастливы были те, кто мне дорог. Если Чанъань мне наскучит — быть может, однажды я просто устану и вернусь в Западный край».
Ли Янь пристально посмотрела на меня: «Ты похожа на птицу, не знающую узды. Твоё место — в небе над пустыней. Чанъань, возможно, не для тебя».
Я улыбнулась: «Ты была в Западном крае? Кажется, он тебе нравится».
Ли Янь сияла: «Я хотела бы там побывать, но не была. Только с детства слышала от отца много историй о Западном крае».
Вбежала Хунгу — на лице её смешались радость и тревога. Я усмехнулась: «Та, кто больше всех следит за своим видом, сегодня совсем забыла о приличиях. Служанки, которых ты вечно ругаешь, сейчас бы посмеялись».
Хунгу сказала: «Сейчас не до шуток. Только что приходил слуга принцессы Пинъян — сказал, чтобы мы готовились, принцесса скоро будет».
Я равнодушно отозвалась: «Ну и что? Нам что — всем стоять на коленях у ворот и кричать «Десять тысяч лет»?»
Хунгу схватила меня за руку и потянула: «Вставай скорее! Я уже велела приготовить платья и украшения — надо наряжаться».
Хунгу потащила меня вперёд, и я, обернувшись, крикнула Ли Янь: «Скажи брату, чтобы тоже готовился!» Глаза Ли Янь зажглись.
Глядя на разложенные передо мной украшения, я простонала: «Зачем мне парик? И ещё эти золотые, серебряные, нефритовые побрякушки — я же ноги не смогу передвигать!»
Хунгу не обращала на меня внимания и велела старой Ван, нашей мастерице по причёскам, сделать всё возможное. Ван взяла гребень, окунула его в воду, настоянную на стружках вяза, и начала укладывать мои волосы, туго затягивая пряди. Где больно, там я морщилась и жмурилась.
Ван, с добрым лицом, пояснила: «Если стянуть туже, причёска будет гладкой и не рассыплется».
Я же видела в ней исчадие ада. Шипя от боли, я сказала: «Да побыстрее! Казнить — так сразу, а не так мучить!»
Хунгу сказала: «Я пойду, попрошу гостей разойтись, заодно велю вымести комнаты, сменить занавески и зажечь благовония». Она уже собралась уходить, но я жестом остановила её: «Как ты собираешься сказать гостям?»
— Что тут сложного? Скажу, что приедет принцесса. Это и нашу славу укрепит, и никто не посмеет перечить.
— Нет, так нельзя. Придумай более подходящую причину, чтобы они ушли. Деньги за сегодня верни им полностью и пообещай, что в следующий раз всё будет бесплатно.
Хунгу нахмурилась. Я сказала: «Если не хочешь потерять малую монету — не приобретёшь большую. Покровительством принцессы надо пользоваться, но не так. Это будет похоже на то, что мы прикрываемся её именем; если дойдёт до её ушей, будет плохо».
Хунгу улыбнулась: «Хорошо, как скажешь».
Уходя, она крикнула Ван: «Делай тщательно, я скоро вернусь».
Старая Ван и три служанки потратили целую трапезу на то, чтобы уложить мои волосы, а затем нарядили меня в платье, приготовленное Хунгу.
«Длинная юбка с лентами, широкая кофта с узлом. Чёрные волосы — украшены нефритом из Ланьтяня, на висках — шпилька из черепахового панциря. Снежные руки — в золотых браслетах, на запястьях — двойные кольца, на изящных ногах — жемчужные туфли…»
Я пробормотала это про себя. Я, наверное, слишком мелочная, но от блеска драгоценностей у меня кружилась голова. Я слушалась Хунгу во всём — подозреваю, она нарядила меня в свои лучшие сокровища.
Я обессиленно спросила: «Ну всё? Дай мне хоть подумать, что говорить принцессе…» Хунгу, оглядывая меня, вдруг вскрикнула и указала на мои уши: «Сними это!»
Я потрогала уши — на них висели маленькие серебряные серёжки — и послушно сняла. Хунгу покопалась в своей шкатулке и достала тяжёлые золотые серьги-цепочки. Значит, в список можно добавить: «в ушах — двойные подвески».
Хунгу сама надела их на меня и затараторила: «Шкатулка — это единственное, что по-настоящему принадлежит женщине. На это мы можем положиться. Мужчины дарят нам свою благосклонность лишь пока мы красивы. А у тебя сейчас что?»
Я только кивала. Она хотела ещё раз меня осмотреть, но я выбежала из её комнаты мелкими шажками. Когда сердце немного успокоилось, я подумала, что такой роскошный наряд, возможно, и неуместен. Но раз уж всё сделано, а принцесса вот-вот прибудет, времени на новые переодевания нет.
Всех посторонних из павильона удалили. Я стояла у ворот и ждала эту женщину, которая помогла возвыситься клану Вэй и способствовала низложению императрицы Чэнь.
Карета остановилась у ворот; две девушки лет семнадцати-восемнадцати вышли и помогли принцессе выйти. Я поклонилась. Они окинули меня взглядом, удивлённо переглянулись и, улыбнувшись, ответили мне — видимо, мой наряд произвёл на них впечатление. Платье человека — его визитная карточка.
Принцесса Пинъян в пышном одеянии встала передо мной. В уголках глаз уже заметны были морщинки, но осанка её была величественной и благородной.
Мягким голосом она сказала: «Встань. Сегодня я пришла только посмотреть представление».
Я поклонилась до земли, встала и провела её внутрь: «Для вас приготовлена отдельная комната, артисты уже ждут».
Фан Жу и Цюсян, увидев принцессу, оробели. Когда принцесса предложила им сесть, они смущённо посмотрели на меня, и я чуть кивнула — тогда они опустились на колени. Ли Яньнянь же держался с достоинством: почтительно поклонился и спокойно сел. Принцесса бросила на него ещё один взгляд, и я поспешно представила его: «Это наш музыкант, мастер Ли по имени Яньнянь».
Принцесса кивнула: «Начинайте».
Я спросила: «Наше представление длинное, обычно мы даём его в несколько дней. Вы хотите посмотреть всё с начала или выберете какую-то сцену?»
Принцесса, глядя на Фан Жу и Цюсян, которые уже встали, сказала: «Спойте то, что у вас лучше всего». Они поклонились и начали.
Первой пела Цюсян — сцену, где полководец в Западном крае бродит при луне и тоскует по принцессе. Её пение в драматических сценах было намного лучше, чем в воинственных. Но настоящим украшением стала музыка Ли Яньняня. Я впервые позволила ему выступать перед такой знатной гостьей и специально оставила его сольную партию — потому что с его мастерством никто в павильоне не мог бы ему аккомпанировать.
Каждая струна дышала тоской, каждый звук — любовью. В суровости битвы сплеталось нежное чувство: две стихии сталкивались и дополняли друг друга. Под звуки циня Цюсян спела намного лучше, чем когда-либо.
Затем Фан Жу и Цюсян исполнили дуэт — сцену прощания. Фан Жу пела её с такой глубиной, что даже две девушки, стоявшие рядом с принцессой, прослезились. На лице самой принцессы тоже отразилась лёгкая задумчивость.
Но не успели они закончить, как дверь распахнулась и слуга доложил: «Молодой господин Хо просит разрешения увидеть принцессу». Не дожидаясь ответа, Хо Цюйбин уже вошёл с бесцеремонным видом. Принцесса улыбнулась: «Ты всё такой же нетерпеливый. Твой дядя опять будет тебя журить».
Хо Цюйбин небрежно поклонился, сел рядом с ней и улыбнулся: «Пусть говорит, а я делаю по-своему. Если надоест — просто уйду».
Принцесса сказала: «Уйдёшь? Давно ты не навещал дядю? Я помню, в Новый год ты зашёл поздравить, а в остальное время приходишь только тогда, когда его нет. Уже почти полгода; мы всё-таки одна семья, ты…»
Хо Цюйбин сложил руки в умоляющем жесте: «Дорогая тётушка, простите племянника! Если меня будут ругать во дворце, а теперь и вы — я больше не осмелюсь к вам заходить». Принцесса покачала головой и снова обратила взгляд на сцену.
Но как только она отвернулась, лицо Хо Цюйбина из весеннего превратилось в зимнее; он холодно оглядел меня с головы до ног и остановил взгляд на моих глазах. Я сделала вид, что не замечаю, и уставилась на сцену. Но он не сводил с меня глаз. Только когда Фан Жу закончила и все трое — Фан Жу, Цюсян и Ли Яньнянь — опустились на колени, ожидая слов принцессы, он перевёл взгляд.
Принцесса сказала: «Вы пели хорошо, и цинь звучал прекрасно. Но я хочу, чтобы этот спектакль больше не показывали». У Фан Жу и Цюсян кровь отхлынула от лица.
Принцесса посмотрела на меня. Я поспешно встала на колени перед ней: «Простая женщина повинуется вашему слову».
Принцесса улыбнулась и кивнула, отпуская их. Затем, внимательно разглядывая меня, сказала с одобрением: «У тебя прекрасное лицо, и к тому же ты умна и отважна, словно у тебя сердце Би Ганя…»
Хо Цюйбин вдруг поднялся, встал на колени рядом со мной и прервал её: «Мне нужно повиниться перед вами». Хотя он говорил о прощении, лицо его оставалось беззаботным.
Принцесса удивилась и рассмеялась: «У тебя могут быть провинности? Посмотрите, не заходит ли сегодня солнце на востоке?» Служанки, поклонившись, вышли.
«Это долгая история, и начинается она с нашего с этой девушкой знакомства…» — Хо Цюйбин рассказывал, а под широким рукавом потянулся к моей руке.
Ханьские одежды — это широкие рукава. Когда мы стояли на коленях, наши рукава накладывались друг на друга, что было ему на руку. Он уже касался моих пальцев, когда я, согнув средний палец, попыталась нажать на точку на его локте. Он, не переставая улыбаться и говорить с принцессой, ловко ушёл от удара, сжал мою ладонь и взял мою руку в свою.
Он явно был доволен собой: улыбнулся, мельком взглянул на меня и слегка сжал мои пальцы. Я подняла глаза на принцессу — она смотрела на Хо Цюйбина, затаив дыхание, переживая за них, словно сама была в пустыне и спасалась от разбойников.
Я расслабилась, и моя рука безвольно скользнула в его ладонь. Его голос на мгновение дрогнул; он удивлённо взглянул на меня. Я опустила голову и медленно, но с силой вонзила ногти в его ладонь. Благодаря Хунгу, у меня на трёх пальцах были длинные ногти. Он нахмурился. Я, улыбаясь, ждала, сколько он выдержит.
«…Мы опять заблудились. В пустыне, без воды, мы бы точно погибли… Ай!» — вдруг вскрикнул он. Принцесса, слушавшая с напряжением, чуть не подпрыгнула от неожиданности. Я тоже вздрогнула и, взглянув на неё, тут же ослабила пальцы.
Принцесса удивлённо спросила: «Что случилось?»
Он, всё ещё сжимая мою руку, ответил: «Кажется, меня укусила ядовитая скорпиона».
Принцесса встревожилась, но я быстро сказала: «В этой комнате жгли благовония, перед приходом принцессы всё тщательно убрали — здесь не может быть никаких насекомых».
Принцесса всё ещё выглядела встревоженной. Мне ничего не оставалось, как умоляюще взглянуть на Хо Цюйбина и слегка пожать его руку.
Он улыбнулся: «А, я ошибся — просто зацепился за пряжку».
Принцесса успокоилась и, улыбнувшись, сказала: «Какой же ты неловкий. На кого ты такой уродился? Ну, рассказывай дальше».
Он продолжил. Я злилась и хотела снова пустить в ход ногти, но как только я сжала пальцы, он громко сказал: «Змея!» — я испуганно отдёрнула руку.
Принцесса удивлённо спросила: «Что?»
Он, с самым серьёзным видом, ответил: «В пустыне много ядовитых змей, муравьёв, ос — они любят кусаться, но стоит крикнуть — они сразу отступают». Принцесса, хотя и с недоумением, кивнула, а он продолжил свой рассказ о приключениях в пустыне. Я мысленно вздохнула: «Придётся смириться, видно, судьба такая». Он тоже ослабил хватку и теперь просто держал мою руку.
Когда он закончил, принцесса спросила меня: «Ты поставила этот спектакль, чтобы привлечь его внимание?»
Он ответил за меня: «Именно так». И тоже посмотрел на меня — в глазах его впервые сверкнул холодный стальной блеск, угроза, и он с силой сжал мои пальцы. Боль была невыносимой. В голове мелькнули тысячи мыслей, и я поспешно ответила: «Я была дерзка, прошу простить меня». Он смягчился, ослабил хватку и, глядя на принцессу, сказал: «Всё это случилось из-за меня. Прошу вас простить меня на этот раз».
Принцесса переводила взгляд с него на меня и, улыбнувшись, сказала: «Встаньте. Я не собиралась наказывать Цзинь Юй. И я не могу разбираться во всех ваших ссорах и распрях. Ты сам всё это придумал, а я, как говорится, послушала сказку. Правда, впервые слышу, что можно управлять стаей волков».
Хо Цюйбин беззаботно ответил: «В этом нет ничего удивительного. Люди испокон веков понимали зверей и птиц. В эпоху Весны и Осени один из семидесяти двух учеников Конфуция, Гунъе Чан, понимал язык птиц и даже стал зятем Конфуция. Мой дядя с детства рос среди лошадей и тоже знает их нрав как свои пять пальцев. Говорят, что в Западном крае есть ястребы, которые служат хозяину глазами и ушами».
Принцесса, успокоившись, улыбнулась: «Да, боевой конь твоего дяди, кажется, понимает каждое его слово. Дядя сам чистит его, когда есть время, и разговаривает с ним, как со старым другом. Мне кажется, он говорит с конём больше, чем с людьми».
Я попыталась вытащить руку — на этот раз он не препятствовал, только слегка сжал и отпустил. Я поклонилась принцессе, он тоже сделал поклон и сел рядом с ней. Принцесса посмотрела на него: «В прошлом году ты сказал, что поехал на охоту в горы, а оказалось, что ты съездил в Западный край. Что скажет твой дядя?»
Хо Цюйбин фыркнул: «Император дал разрешение — кто посмеет меня упрекнуть?»
Принцесса вздохнула и повернулась ко мне: «Я посмотрела спектакль, выслушала историю. Зови служанок, пора возвращаться во дворец».
Я поклонилась и пошла звать служанок.
Я стояла на коленях у ворот, пока карета принцессы не скрылась из виду, и только тогда встала. Хо Цюйбин повернулся ко мне. Я проигнорировала его и пошла к себе; он догнал меня. Мы вошли в ту самую комнату, где я принимала принцессу, и я села на место, где только что сидела она. Он молча посидел рядом, потом вдруг откинулся на лежанку: «Ну как ощущения?»
— Устала. Каждое слово надо обдумывать, а отвечать медленно нельзя. И колени болят.
Он рассмеялся: «Зачем же ты так вырядилась? Хорошо, что я услышал о приезде принцессы и примчался, иначе тебе бы не поздоровилось».
— Ты слишком много на себя берёшь.
Он резко сел и холодно усмехнулся: «Слишком много? Если бы принцесса решила представить тебя императору, никакой ум бы тебе не помог».
Я улыбнулась: «А если есть кто-то лучше?»
Он опешил: «Кто? В твоём павильоне есть ещё кто-то, кого я не видел? Что ты задумала?»
Я, глядя на него, сказала: «Сегодня я в любом случае благодарна тебе за доброе намерение. Скажи, если кто-то попадёт во дворец через меня — ты будешь против?»
Он равнодушно улыбнулся и снова лёг: «Для императора моя тётка — уже увядший цветок. Со всей страны собирают девушек, влиятельные люди ищут красавиц. Если не ты — найдётся другая. Поэтому принцесса давно присматривается. Когда император приезжает в её дворец, она всегда приглашает красивых девушек, чтобы они пели, танцевали и развлекали его. Некоторые даже попадали во дворец, но после двух-трёх ночей их забывали. В народе поют: «Не сердись, если родила дочь, не радуйся, если родила сына — разве не видишь, что Вэй Цзыфу правит миром?» Все девушки с хоть какой-то внешностью мечтают стать Вэй Цзыфу, но немногие обладают её красотой и мягкостью».
Я ответила: «И ещё меньше — её братом и таким племянником, как ты».
Он шутливо поклонился мне: «Я тут, можно сказать, случайно. В глазах главнокомандующего я — просто распущенный бездельник: наглый, расточительный. Он был бы рад, если бы я вообще не был его племянником».
Я улыбнулась: «А ты и есть такой?»
Он улыбнулся в ответ: «Как ты думаешь?»
Я не стала отвечать, а спросила с недоумением: «Гунъе Чан, когда понял язык птиц, его сочли колдуном и посадили в тюрьму. Конфуций, чтобы доказать, что Гунъе Чан не колдун, выдал за него свою дочь. Раз ты боялся, что меня тоже могут счесть колдуньей, зачем же ты рассказал принцессе о том, что было в пустыне?»
— Если бы я был там один, я бы никогда не упомянул об этом. Но те, кто был со мной, всё видели. Император тоже знает эту историю; так что скрывать её от принцессы уже не имело смысла.
Я кивнула: действительно, нельзя всё предусмотреть.
Он сказал: «Дай мне пару фруктов».
Я поставила тарелку у его головы: «Ешь сам. Я тебе не служанка».
Он улыбнулся и потянулся к моей руке: «Если бы у меня в доме были такие, как ты, я бы не ходил к тебе мучиться».
Я оттолкнула его и серьёзно сказала: «Сейчас никого нет, комната просторная. Может, померимся силами?»
Он вздохнул и снова откинулся: «Какой же ты человек — всё удовольствие портишь».
— Это ты, наверное, привык флиртовать со служанками у себя во дворе?
Он, смеясь, взглянул на меня: «Хочешь узнать — поживи у меня пару дней».
Я фыркнула и не ответила.
Он сказал: «Покажи мне свою красавицу, посмотрим, стоит ли она того, чтобы в неё вкладываться».
Я удивилась: «Мы?»
Он приподнял бровь: «А что?»
Я задумалась: «Пожалуй, я поняла. Но мне кажется, что эту затею лучше оставить принцессе».
Он усмехнулся: «С вами, хитроумными, тяжело разговаривать — я сказал одно, а ты придумала какой-то скрытый смысл. Мне это неинтересно. Преподносить красавиц императору — не моё занятие. Мне просто нравится говорить «мы»: мы, мы, не ты и я, а мы… мы…»
— Перестань, — сказала я.
Он не обратил внимания и продолжал: «Мы, мы…» Тогда я схватила фрукт и засунула ему в рот. Он не рассердился, а только улыбнулся и начал жевать.
Я встала: «Мне надоело. Я пошла по своим делам».
Он тоже поднялся: «И мне пора».
Я с улыбкой спросила: «Так не хочешь взглянуть на красавицу?»
Он с полуулыбкой спросил: «Ты в самом деле считаешь меня развратником?» Он пристально посмотрел на меня, я помолчала и слегка покачала головой.
Он убрал улыбку и, глядя мне в глаза, сказал: «Чтобы добиться славы, мне не нужны такие уловки. Я понимаю их, но презираю. Если тебе это забавно — играй, но смотри, чтобы самой не запутаться». Он повернулся, взмахнул рукавами и вышел из комнаты.
Хунгу, Фан Жу, Цюсян и другие сидели в моей комнате с поникшими лицами, полные уныния. Когда я вошла, они поднялись и безмолвно уставились на меня. Я рассмеялась: «Что вы такие? Не волнуйтесь, завтра солнце взойдёт как обычно».
Хунгу возмутилась: «Тебе ещё смешно? Нам запретили спектакль, мы прогневали принцессу — что теперь делать?»
Я сказала Фан Жу и остальным: «Ступайте по своим делам. Будьте уверены — дальше будет только лучше. Если «Цветы и луна» запретили, мы поставим что-то другое. К тому же Фан Жу и Цюсян удостоились похвалы самой принцессы — с этим всё равно что с золотым ярлыком. Как же молодые господа из Чанъани не захотят вас видеть?» На их лицах вновь появилась надежда; они вышли, и в комнате остались только мы с Хунгу.
Хунгу спросила: «Значит, принцесса не рассердилась?»
Я откинулась на лежанку: «С чего бы? Если бы она сердилась, она бы уже закрыла наше заведение».
Хунгу села напротив, налила мне сока: «Но зачем ей тогда запрещать спектакль?»
Я улыбнулась: ««Цветы и луна» — это история о личной жизни принцессы и главнокомандующего. Принцесса уже добилась того, чего хотела, и теперь должна позаботиться о своей репутации. Запрет был сделан как раз вовремя. Те, кто видел спектакль, будут хвастаться, что видели, а те, кто не видел, пожалеют и будут расспрашивать — так о Фан Жу и Цюсян узнает весь Чанъань».
Хунгу задумалась, потом кивнула: «Даже без «Цветов и луны» люди будут приходить смотреть на Фан Жу и Цюсян. Кроме таких, как Ли Янь, все лучшие танцовщицы павильонов примерно одинаковы: разница лишь в том, кто на что горазд. Но никто не сможет затмить их сейчас».
— Хозяйка, вам прислали подарок, — раздался голос служанки.
Я удивилась: «Мне?»
Хунгу рассмеялась: «Если бы не тебе, разве принесли бы сюда? Ты бываешь то проницательной, то смешной». И крикнула: «Вносите!»
Мальчик-слуга вошёл с клеткой, накрытой чёрной тканью; поклонившись, поставил её на пол.
— Похоже на птичью клетку. Кто это мог прислать? — проговорила Хунгу, развязывая ткань.
Я спросила: «Кто принёс?»
— Молодой человек, имени не сказал, только велел передать хозяйке. Когда мы спросили, ответил: «Хозяйка сама поймёт». Я кивнула и отпустила их.
— Какие красивые голуби! — воскликнула Хунгу. — Но красота-то красотой, только какой от них прок? Вот если бы они были золотыми…
Я подошла к клетке и опустилась на колени. Их перья были белы, как снег, глаза — как маленькие рубины. Один голубь дремал, поджав лапку, другой, заметив, что я смотрю на него, склонил голову и уставился на меня в ответ. На душе у меня стало тепло, и я велела принести зёрен.
Хунгу спросила: «Кто прислал?» Я молчала, лишь улыбалась. Покачав головой, она сказала: «Ладно, радуйся, а я пойду думать, что мы будем ставить дальше». — И вышла.
Я поставила клетку на стол и насыпала зёрен на пальцы. Сонный голубь, почуяв еду, тут же проснулся и начал выхватывать зёрна у другого, а тот не обижался, а спокойно смотрел. Я насыпала ещё.
«Ты — такой озорной, буду звать тебя Сяо Тао (Маленький Проказник). А ты — такой уступчивый, тебя — Сяо Цянь (Маленький Скромник). А меня — Сяо Юй (Маленький Нефрит).» Голуби ворковали в ответ; не знаю, понимали ли они меня. Жаль, что я умею только по-волчьи выть, а по-голубиному не говорю.
После ужина я поспешила в «Дом Камня». Подойдя к воротам, я задумалась — лезть через стену или войти через дверь? Но тут створка приоткрылась, и старый Ши Бо выглянул: «Это ты, Юй?»
— Ши Бо, это я. Ты ещё не спишь?
Он впустил меня: «Господин Девятый велел оставить для тебя калитку». Я поблагодарила. Он, закрывая дверь, сказал: «Ступай скорее». Я поклонилась и побежала в Бамбуковый павильон.
Бамбуковая занавеска была чуть приподнята. Не сбавляя скорости, я, крутанувшись, проскользнула внутрь, не коснувшись её. Господин Девятый улыбнулся: «Отличная ловкость». Я пожалела, что была так нетерпелива, но на лице сохранила безразличие.
Я села рядом с ним: «Спасибо за голубей, они мне очень нравятся. Есть у них имена? Я им уже придумала свои».
Он сказал: «У них только номера. Какие же имена ты им дала?»
— Один — проказливый и наглый, я назвала его Сяо Тао, а другой — смирный и вежливый, Сяо Цянь.
Он рассмеялся: «Тогда ты у нас Сяо Юй».
Я вздёрнула подбородок: «Да. А тебя мы будем звать Сяо Цзю (Маленький Девятый)».
Он улыбнулся, ничего не ответил, и протянул мне маленький бамбуковый свисток: «Тренер сказал, что эти два голубя — лучшие из всех, кого он обучал за последние годы. Чтобы они не привязались к посторонним, их кормили и поили так, чтобы они не видели человека. Первый месяц кормить и поить их должна только ты. Когда они привыкнут — можно будет выпускать их из клетки».
Я внимательно рассмотрела свисток. Он был искусно сделан: снаружи вырезаны две летящие птицы, на конце — маленькое отверстие для шнурка.
Я поднесла его к губам и дунула — резкий пронзительный звук ударил по ушам, и я сразу отдёрнула свисток.
Господин Девятый улыбнулся: «Это специальный свисток. Разные звуки означают разные команды. Голубей с детства учили реагировать на них».
Я обрадовалась: «Ты научишь меня пользоваться им?»
— Если я подарил тебе голубей, то, конечно, научу.
Он поднёс к губам другой свисток. Я зажала уши, но звук оказался чистым и мелодичным.
Хотя мелодия была простой, она лилась бойко и весело, как игра деревенских ребятишек, — и в этой простоте была своя прелесть.
Закончив, он мягко объяснил мне команды, сопровождая объяснения примерами, и предложил попробовать повторить.
За окном тёплый ветерок шевелил бамбук; внутри — один учил, другая училась; смех и шутки перемежались с уроками.
Аромат неведомых цветов наполнял комнату; невысказанная радость играла на лицах, в складках губ, в уголках глаз.
Душа трепетала, таяла, кружилась в сладком хмеле, как тонкая нить, бесконечно вьющаяся и вновь возвращающаяся.
Взгляды встречались — вроде бы с чувством, а вроде бы и без умысла.
Опьянение, опьянение — от слишком сильной радости сердце безоглядно погружалось в этот сладкий хмель.
❗примечание❗
1. Название главы «Опьянение» (沉醉) — в китайском языке это слово означает не только «быть пьяным от вина», но и «быть захваченным чувством, забыться в экстазе». Здесь оно двойное: героиня опьянена своим новым положением и успехом, но главное — она опьянена чувствами к господину Девятому. Сцена с обучением игре на свистке — кульминация этого опьянения.
2. «Сердце Би Ганя» (比干心肠) — Би Гань — дядя последнего императора династии Шан, легендарный мудрец, у которого было «семь отверстий в сердце» — символ проницательности, прозорливости. Принцесса Пинъян делает комплимент героине: «У тебя сердце Би Ганя» — то есть она очень умна и проницательна.
3. История Гунъе Чана (公冶长) — ученик Конфуция, который, по преданию, понимал язык птиц. Его сочли колдуном и посадили в тюрьму. Конфуций, чтобы доказать его невиновность, выдал за него свою дочь. Хо Цюйбин упоминает эту историю, чтобы объяснить принцессе, что умение героини управлять волками не имеет отношения к колдовству.
4. «Песня о Вэй Цзыфу» — народная песня времён императора У-ди, в которой говорится: «Родила дочь — не сердись, родила сына — не радуйся; разве не видишь, как Вэй Цзыфу правит миром?» Это отсылка к истории Вэй Цзыфу — рабыни, ставшей императрицей. Хо Цюйбин использует её, чтобы показать, что каждая девушка мечтает о такой судьбе, но лишь немногие добиваются успеха.
5. «Десять тысяч лет» — традиционное приветствие императору («ваше величество»). Героиня иронизирует, когда спрашивает, не нужно ли им кричать «Десять тысяч лет» при встрече принцессы.
6. Описание наряда — героиня цитирует классические строки о женской красоте: «Длинная юбка… широкие рукава… чёрные волосы… золотые браслеты» — это не просто описание, а отсылка к традиционному образу идеальной красавицы из древней поэзии. Героиня чувствует себя неловко в этом наряде, так как он слишком роскошен и не соответствует её внутреннему миру.
7. Сцена с рукой под рукавом — эпизод, где Хо Цюйбин тайно сжимает руку героини во время разговора с принцессой. Широкие рукава ханьских одежд позволяют сохранять видимость приличий, а под ними может происходить всё что угодно. Это подчёркивает интимность и дерзость их отношений.
8. Голуби — символы свободы, связи, нежности. Белые голуби с рубиновыми глазами — это не просто подарок, а знак доверия и тайной привязанности господина Девятого. Они связывают его с ней через обучение игре на свистке. Имена голубей — Сяо Тао (Проказник) и Сяо Цянь (Скромник) — отражают характер их владелицы: она сочетает озорство и смирение.
9. Сцена обучения игре на свистке — одна из самых трогательных в главе. Обучая её, господин Девятый сближается с ней; их совместное занятие в тёплый вечер, среди ароматов и бамбука, создаёт атмосферу интимности и счастья. Это и есть то самое «опьянение», вынесенное в название главы.
10. «Если бы я был там один» — Хо Цюйбин говорит, что если бы он был единственным свидетелем того, как она управляла волками, он бы никому не рассказал. Это показывает его личное доверие к ней — он не хотел, чтобы её считали колдуньей. Но поскольку свидетелей много, скрывать бесполезно.
11. Отношение Хо Цюйбина к власти — он говорит, что понимает, как использовать интриги и подношения, но презирает это. Его путь к славе лежит через военные подвиги, а не через дворцовые уловки. Это противопоставляет его героине и её стратегическому уму.