Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 4 [«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 4. Красавица

Когда моя повозка снова остановилась у павильона «Падающая заря», моё настроение было совсем иным — на сей раз я вступала в него как хозяйка.

Утром, когда Шэньсин объявил мне это назначение, я даже заподозрила, не шутит ли он. Но по его неизменно бесстрастному лицу нельзя было прочесть никакой насмешки.

Господин Девятый, заметив, что я не свожу глаз с Шэньсина, улыбнулся: «Можешь идти смело. Это старый У предложил тебя Шэньсину — значит, он уже предупредил Хунгу, и она тебя не обидит». И добавил, обращаясь к Шэньсиню: «Старый У за эти годы в искусстве увёрток преуспел».

Шэньсин лишь слегка поклонился, а вот Цзиньянь выглядел раздосадованным. Тяньчжао, неторопливо потягивая чай, заметил: «Ему в последние годы несладко приходится — полон горечи, а высказать не может».

Я ещё размышляла над утренним разговором, как слуга господина У подошёл к воротам и постучал. Дверь тотчас открылась; Хунгу, в парадном наряде и с сияющей улыбкой, приветствовала нас с господином У. Я поспешила к ней и взяла её под руку: «Ты не сердишься на меня? Я и правда не ожидала, что всё так обернётся».

Хунгу рассмеялась: «Я не из тех, кто не видит дальше своего носа. Раз я до сих пор могу ходить по Чанъани разодетая в пух и прах — на что мне жаловаться?»

Господин У сказал: «Впредь вам двоим надо сообща управлять заведением. А мне пора заглянуть в другие лавки, так что я пойду». С этими словами он удалился со своей свитой.

Хунгу проводила меня в жилую часть павильона: «Я велела приготовить для тебя самый ближний ко мне дворик. В павильоне всегда случается что-то непредвиденное, и если тебе не захочется возвращаться в «Дом Камня» поздно ночью, у тебя будет где отдохнуть. Погляди, чего не хватает, — скажешь потом». Я поблагодарила её.

Когда мы вошли в дом, Хунгу указала на стопку бамбуковых планок на столе: «Здесь все счета нашего павильона за прошлый год». Я спросила: «Госпожа Шуаншуан уже ушла?»

Хунгу вздохнула и опустилась на кан: «Ушла. И вместе с ней ушла её подруга Линлун. Сяоюй, на тебя ложится немалая ноша. По правде говоря, когда господин У сказал, что ты будешь здесь хозяйкой, я тайком обрадовалась: думала, раз ты послана самим хозяином, значит, я тоже пристроюсь под надёжную крышу».

Только теперь я оценила утренние слова господина Девятого о том, что старый У — мастер увёрток. Выходит, я не только выручила его из одной передряги, но и должна расхлёбывать последствия его дел. А может, он нарочно хотел втянуть и Шэньсиня с товарищами в эту трясину? Господин Девятый как будто предоставил дела увеселительных заведений их собственной судьбе. Старый У же, надеясь, что через меня сможет переломить падение доходов, явно рассчитывал не на мои юные способности, а на мою связь с господином Девятым.

Боюсь, его ждёт разочарование: господин Девятый смотрит на это как на игру, в которую позволяет мне играть. Хотя в конечном счёте наши со старым У цели совпадают — мы оба хотим, чтобы «Каменная ладья» процветала, так что мы можем «использовать» друг друга.

«…Шуаншуан и Линлун ушли, другие девушки не столь ярки. Фан Жу, пожалуй, способна, но душа у неё не здесь — без любви к делу и её мастерство останется посредственным. Мы могли бы и так перебиваться, но я чувствую, что ты не из тех, кто довольствуется лишь куском хлеба. Как, по-твоему, нам быть?»

Я очнулась от раздумий и, помолчав, сказала: «С Фан Жу не так уж сложно. Надо применить крутую меру — загнать её в угол, чтобы она сама захотела выпрыгнуть. Пусть придёт ко мне». Хунгу удивлённо взглянула на меня, но крикнула служанку и велела позвать Фан Жу.

«А в остальном — нельзя торопиться. Во-первых, надо подыскать смазливых девушек и дать им время на обучение. Во-вторых, таких, что могут привлечь одним лишь мастерством, — единицы. Редко встретишь красоту, талант и обаяние в одном лице. Остальным же приходится опираться на внешние обстоятельства. Вот в этих внешних обстоятельствах мы и должны постараться. Надо придумать то, чего никто не придумывал, сказать то, чего никто не говорил — тогда мы и привлечём внимание, а когда слава придёт, к нам потянутся и лучшие артисты».

Хунгу задумалась: «Слова твои верны, но “придумать то, чего никто не придумал, сказать то, чего никто не говорил” — легко сказать, трудно сделать».

Я указала на себя и на неё: «Это как раз наше с тобой дело. В ближайшие дни я хочу, чтобы ты водила меня по разным заведениям и объясняла, как там всё устроено. Одна голова хорошо, а две — лучше. Что-нибудь да придумаем».

Моя уверенность передалась Хунгу: «Ты права! Раньше я надеялась только на лучших исполнительниц, а о таких вещах не думала...»

Она не договорила, потому что снаружи раздался робкий голос Фан Жу: «Хунгу, я пришла».

Хунгу сказала: «Входи».

Фан Жу вошла и поклонилась нам. Я встала, взяла её за руку и усадила рядом с собой: «Нам с тобой суждено было встретиться — мы почти одновременно попали сюда и вместе учились».

Фан Жу молчала, опустив голову. Хунгу пожала плечами, показывая, что это безнадёжно. Я сказала: «Я знаю, что ты не хочешь здесь оставаться. Сегодня я беру павильон в свои руки и не стану тебя неволить. Если хочешь — ступай домой».

Фан Жу вскинула голову и уставилась на меня с недоверием. Я обернулась к растерянной Хунгу: «Найди её долговую расписку и отдай ей. Сколько бы ни стоило её освобождение — запиши на мой счёт, я потом рассчитаюсь».

Хунгу ещё мгновение колебалась, а потом вскочила, побежала за распиской и вскоре вернулась с куском шёлка. Она протянула его мне; я пробежала глазами и передала Фан Жу: «С этого дня ты больше не имеешь отношения к «Падающей заре». Можешь идти».

Фан Жу взяла расписку: «Почему ты это делаешь?»

Я слабо улыбнулась: «Я же сказала — нам суждено было встретиться. К тому же я не хочу держать у себя тех, чьё сердце не здесь».

Фан Жу перевела взгляд на Хунгу, и слёзы выступили у неё на глазах: «Я правда могу уйти?»

Хунгу сказала: «Расписка у тебя в руках — конечно, можешь».

Фан Жу упала на колени и поклонилась мне до земли. Я поспешно подняла её: «Фан Жу, если тебе когда-нибудь понадобится помощь — приходи. Мы с тобой всё-таки были сёстрами».

Фан Жу, крепко сжимая в руке расписку, почти выбежала из комнаты.

Хунгу вздохнула: «С тех пор как она попала сюда, я не видела у неё такой лёгкой походки». Я тоже вздохнула.

Хунгу спросила: «Ты уверена, что она вернётся?»

Я покачала головой: «Разве в этом мире можно быть в чём-то уверенным на все сто? Если есть хотя бы половина шансов — уже стоит пробовать. А в этом случае у нас и вовсе семь-восемь шансов из десяти».

Хунгу засмеялась: «Я не забуду записать в расходы и деньги за её выкуп, и плату учителям за эти месяцы, и все расходы на неё — да ещё и с процентами».

Я схватилась за голову: «Я ещё ни гроша не заработала, а уже в долгах! Ох, деньги-деньги, как же вы мне нужны!»

Хунгу, усмехнувшись, сказала: «Болит у тебя сердце или нет — я не знаю. Но вот кое-что у тебя точно заболит».

Я заметила, что она смотрит на мои уши, и, зажав их ладонями, отступила на шаг. Хунгу пожала плечами: «Не на меня обижайся. Ты уже ушла от нас, но сама же вернулась. Теперь, раз ты хозяйка заведения, тебе этого не избежать».

Ветер в степи, вода в реке — смелый идёт вперёд и не возвращается. Даже великий Юй, когда усмирял потоп, трижды проходил мимо своего дома и не входил. Я же просто жертвую своими ушами.

Когда я вернулась в Бамбуковый павильон, я на цыпочках прошмыгнула в свою комнату, зажгла свет и долго разглядывала себя в медном зеркале. Какой ужас! Неудивительно, что старый Ши Бо, увидев меня, так и просиял от смеха.

Я легонько коснулась мочек, и в душе шевельнулась горечь. Отец так не хотел, чтобы я стала цветком, который продают, а я теперь управляю такой «клумбой». Но если то, что я делаю, поможет развеять хоть немного скорбь на лице господина Девятого, значит, всё это стоит того. Если бы я тогда, много лет назад, была так же прозорлива, если бы я могла помочь отцу советом, то, быть может… Я тряхнула головой и прошептала своему отражению: «Прошлого не воротишь. Ты уже потратила на сожаления больше тысячи дней и ночей — пора забыть и смотреть вперёд. Ведь отец говорил, что ошибки прошлого нужны лишь для того, чтобы не повторять их. Ты выросла, и теперь можешь помогать тем, кто тебе дорог».

Услышав, что Сяо Фэн принёс ужин, я, обычно с радостью бежавшая к столу, на сей раз осталась сидеть на своём месте.

«Сестрица Юй, ты будешь есть или нет? Господин Девятый ждёт!» — позвал он из-за двери.

Я нахмурилась: «Принеси мне что-нибудь прямо сюда. Мне что-то нездоровится, я поем одна».

— Ты заболела? Попроси господина Девятого — он хорошо лечит. Он и моего деда вылечил.

— Нет-нет, ничего серьёзного, просто отдохну — и пройдёт, — поспешно ответила я. В глубине души я удивилась: оказывается, господин Девятый ещё и врач.

Сяо Фэн проворчал: «Вечно у вас, у женщин, какие-то болячки!» — и ушёл.

Я решила, что когда уши заживут, я ему припомню, а пока оставлю его в покое.

После ужина я размышляла, как лучше управлять павильоном, и вдруг услышала стук в дверь. Не отрываясь от мыслей, я машинально сказала: «Войдите». Но тут же поняла, что сделала ошибку, и заметалась в поисках, чем бы накрыть голову, — но было поздно: господин Девятый уже въехал в комнату. Я быстро зажала уши руками, но задела нитки и вскрикнула от боли.

«Ты простудилась? Оделась слишком легко?» — спросил он, глядя на меня. Я покачала головой. Он помолчал, а потом вдруг рассмеялся: «Хунгу проколола тебе уши?» Я, надувшись, кивнула.

«Убери руки. Хунгу тебе, наверное, не сказала, но по крайней мере дней десять-двадцать нельзя трогать уши, иначе начнётся нагноение, а это хлопотно».

Я вспомнила, что Хунгу говорила, что если начнётся нагноение, нитки надо вынуть и, когда уши заживут, прокалывать заново. Я тут же убрала руки — красота красотой, а здоровье дороже.

Господин Девятый, видя моё унылое лицо, покачал головой, улыбнулся и выкатился из комнаты. Вскоре он вернулся, положив на колени небольшую глиняную бутылочку: «Это вино многократной перегонки и долгой выдержки — очень крепкое; оно отлично предохраняет ранки от нагноения».

Он говорил, а сам обмакнул кусок белого полотна в вино и жестом показал, чтобы я повернула голову. Я послушно встала на колени на кане и повернулась к нему боком. Его прохладные пальцы легко скользнули по моей мочке, почти касаясь щеки. Мне стало жарко — не в ушах, не в щеке, а во всём теле.

Он, продолжая смазывать, заметил: «В детстве мне тоже прокалывали уши».

Я удивилась: «Правда?» — и хотела повернуть голову, чтобы посмотреть на его уши.

«Не вертись», — сказал он, протянув руку, чтобы удержать мою голову. Но когда я повернулась, мои губы случайно коснулись его ладони. Сердце моё ёкнуло, я резко отвернулась, опустила глаза и уставилась на свои колени, на расправленную на кане юбку.

Его рука на мгновение замерла, потом он спокойно закончил с правым ухом: «Готово». Я поспешно повернулась другим боком. Он продолжил, не останавливаясь: «В детстве я часто болел. Мать, услышав, что если проколоть мальчику уши, он будет лучше расти, сделала это, когда мне было пять лет… Ну вот, готово. Не забывай смазывать каждый вечер перед сном».

Чтобы отверстия в ушах растянулись, Хунгу повесила на нитки маленькие мучные шарики. Я указала на них: «У тебя в детстве тоже висели такие уродства?»

Он усмехнулся: «Мать, чтобы я не капризничал, красила их в яркие цвета». Я с сочувствием посмотрела на него — его украшение было куда заметнее моего.

Он выкатился из комнаты. Я долго стояла на коленях на кане, а потом вдруг вскочила и, кружась по кану, закружилась в танце до тех пор, пока не упала на стёганое одеяло. Уткнувшись лицом в одеяло, я глупо улыбалась. Волчонок с малых лет учится зализывать свои раны сам — а быть на чьих-то руках так тепло! Если в жизни человека есть такое тепло, я хочу быть человеком. Отец! Отец! Мне сейчас так хорошо!

Пролежав так, я села, взяла шёлковый платок, склонилась над столиком и написала:

«Радость — это цветок, распускающийся прямо в сердце: красивый, благоуханный, сладкий до головокружения. Память человеческая обманчива; я боюсь, что однажды забуду, как мне было хорошо сегодня. Поэтому я запишу всё, что будет со мной; когда я состарюсь, когда ноги не будут меня держать, я сяду на кан и буду читать эти платки — и радоваться, а может быть, и иногда печалиться. И радость, и печаль — это знаки того, что я жила. Но я постараюсь жить в радости…»

Однажды, обедая в «Ипине», я услышала уличную песенку нищего. Он не просил подаяния, а, отбивая ритм бамбуковой палкой, рассказывал истории в песнях — увлекательные, яркие, с неожиданными поворотами. Кругом собралась толпа; даже гости из зала подходили к окнам послушать. Мы с Хунгу тоже заинтересовались.

Когда песни кончились, все захлопали и принялись бросать деньги — куда больше, чем обычно нищим. Мы переглянулись — обе напали на мысль. Хунгу задумалась: «Сяоюй, если нищие могут рассказывать песенные истории, то и мы можем…»

Я быстро подхватила: «В Чанъани пока что показывают только отдельные танцы и песни. Если мы с помощью танцев и музыки будем разыгрывать целое повествование — это должно привлечь людей!» Мы обе так воодушевились, что даже про еду забыли, расплатились и побежали в павильон совещаться с учителями.

Целый месяц мы сочиняли текст, подбирали музыку. Но когда дело дошло до репетиций, Хунгу вдруг заколебалась. Она перебирала бамбуковые планки и хмурилась: «Сяоюй, ты правда думаешь, что эта история подойдёт?»

— Почему нет? Разве это не трогательно? Знатная принцесса и её раб-конюх, которые прошли через невзгоды и в конце концов стали счастливыми супругами.

— Хотя имена изменены, а время упомянуто туманно, любой дурак поймёт, что речь о главнокомандующем Вэй Цине и принцессе Пинъян.

— Именно это нам и нужно! Иначе наши усилия пропали бы даром. И эти дорогие песни.

— Я понимаю твой замысел: ты хочешь разжечь любопытство людей к истории, которую все знают лишь поверхностно, — о главнокомандующем и принцессе. Но они — один сидит на войске, другая — сестра императора. Ты подумала, как они отреагируют?

Я развалилась на столе, взяла пирожок и, жуя, ответила: «А что им делать? Главнокомандующий Вэй Цин родом из низов, в детстве натерпелся, хорошо относится к простым людям и не любит шума. Когда эта история дойдёт до него, он скорее всего лишь отмахнётся. Мы просто зарабатываем на хлеб, и он поймёт нашу уловку и извинит её. Что до принцессы Пинъян — она сама переживает из-за разницы в возрасте с главнокомандующим. Хотя внешне ей всё равно, но в душе она тревожится, что люди считают, будто Вэй Цин взял её в жёны лишь по приказу императора, а сам находит её старой. Но в нашей постановке акцент на романтической любви — я оставляю в стороне все политические тонкости. В спектакле показано, как принцесса и конюх, пройдя через испытания, полюбили друг друга, долгие годы хранили верность, но держались в рамках приличия, и лишь мудрый император, узнав об этой глубокой и трогательной любви, своим указом разрушил преграду между ними, и влюблённые соединились — всё к всеобщему благу и процветанию!»

Хунгу закивала, но потом снова покачала головой: «А император?»

Я, подперев голову рукой, улыбнулась: «Сестрица, ты слишком высоко меня ставишь! Мы ещё не начали играть, а ты уже думаешь, что император услышит. Если он узнает — значит, мы по-настоящему прославились».

Хунгу сказала: «В этом деле я разбираюсь получше тебя. Как только мы покажем спектакль, он прогремит на весь Чанъань».

Я задумалась: «Я не могу точно предугадать мысли императора, но я всячески избегала слов, которые могли бы его оскорбить. Напротив, я вставила похвалы его мудрости, проницательности и воинским доблестям. Вэй Цин достиг высокого поста благодаря своим талантам, но ещё больше — благодаря тому, что император сумел разглядеть эти таланты. Счастливая развязка этой любовной истории — тоже заслуга великодушия императора. Однако, хотя у меня есть семь шансов из десяти, что всё обойдётся, я не могу поручиться за императорскую волю — вокруг него слишком много ушей и языков. Скажу так: я сделала всё, что могла. Нам, может, и придётся рискнуть. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Сестрица, рискнёшь вместе со мной?» Я высунула язык и улыбнулась.

Хунгу, глядя на меня, вздохнула: «Юйнян, ты так молода, смелости и напору тебе не занимать, но что удивительно — ты всё продумываешь до мелочей. Наш павильон, боюсь, обречён на успех. Я всю жизнь проходила в полууспехе, так что давай, поставим этот спектакль».

Я ответила: «В Чанъани полно людей с более тонким умом, просто у них не было случая себя показать. Не говоря о нашей принцессе Пинъян и главнокомандующем Вэй Цине, которые намного хитрее меня… да и ещё кое-кто…» — я осеклась и умолкла.

Хунгу хотела что-то спросить, но в это время служанка доложила: «Госпожа Фан Жу хочет видеть хозяйку».

Хунгу взглянула на меня; я кивнула, выпрямилась и сказала: «Впусти».

Фан Жу вошла с потухшим взглядом, подошла ко мне и, глядя в глаза, сказала: «Я хочу вернуться».

Я показала на место напротив: «Садись». Но она осталась стоять: «Расписку я сожгла. Если хочешь, я напишу новую».

Я сказала: «Если ты возвращаешься, то ты отныне в моём подчинении и должна слушаться меня». Я снова кивком указала ей на место. Фан Жу помедлила, но потом, с усилием, опустилась на колени на кан. Я налила ей воды и пододвинула кружку. Она молча взяла её, но руки её дрожали, и она с грохотом поставила кружку обратно: «Ты знала, что я вернусь, и теперь ты добилась своего. Ты довольна?»

Я посмотрела ей в глаза и медленно сказала: «В этом мире только дети могут жаловаться на судьбу. Ты — не ребёнок. Твоя мачеха и сводные братья отвернулись от тебя — в этом твоя вина. Почему ты не позаботилась о себе заранее, пока был жив отец? Почему позволила мачехе завладеть всем имуществом? Почему не сумела завоевать её расположение, а наоборот — вызвала отвращение? Ты не боролась, когда надо было бороться, не отступила, когда надо было отступить — и теперь некуда идти. Это твоя ошибка. Что же до меня — когда ты захотела уйти, я отпустила тебя. Где я тебе навредила? Твои мечты разбиты, братья не оправдали твоих надежд, в целом Чанъане для тебя нет места — разве я в этом виновата? Ты должна была видеть это давно: тебя продали в павильон не вчера, а братья ни разу не появились. Ты сама себя обманывала — и это тоже моя вина?»

Фан Жу, глядя на меня, вся дрожала, губы её шевелились, но она не могла вымолвить ни слова, а потом, опустив голову, разрыдалась. Хунгу обняла её, стала утешать, вытирать слёзы — и Фан Жу, прежде враждебная к ней, теперь рыдала у неё на груди.

Когда слёзы немного поутихли, я сказала: «Хунгу в шесть лет продали родители, чтобы купить невесту её брату. Я даже не знаю своих родителей. Среди наших сестёр каждая имеет свою горькую историю. У тебя хотя бы было детство с отцом. Мы все должны рассчитывать только на себя. Тебе тоже надо научиться самой заботиться о себе. Я отдала тебе расписку — ты свободна. И если найдёшь лучшее место, ты вольна уйти в любой день. Но пока ты здесь — ты соблюдаешь наши правила».

Фан Жу увели под руки. Хунгу сияла. Я спросила: «Ну как, приятно быть доброй?»

Она кивнула: «Ещё бы! Раньше я вечно играла злую — все меня ненавидели. Хорошо иногда попробовать другую роль».

Я усмехнулась: «Теперь моя очередь стать мишенью для ненависти».

Хунгу покачала головой: «Нет, ты сумеешь заставить их уважать тебя, бояться, но не ненавидеть — потому что ты даёшь им выбор, а я их только принуждала. Теперь, глядя на тебя, я понимаю, что принуждение — наихудший способ добиться цели».

Я подумала и сказала: «Завтра пусть Фан Жу начнёт разучивать новую партию. Пусть она и Сиси обе учат партию принцессы, а Цюсян и Чжилань — партию полководца. Кто лучше — та и выйдет на сцену. Во-первых, конкуренция заставит их стараться; во-вторых, если что-то случится, у нас будут замены». Хунгу согласилась.

Я встала: «Детали танцев и музыки обсудите с музыкантами сами — основные идеи я вам передала. Но в нравах Чанъани вы разбираетесь лучше, так что если что-то покажется не совсем уместным — меняйте по своему усмотрению. Если не будет ничего важного, я пойду домой».

Сказав это, я вдруг замерла: «Дом»? Когда я научилась так говорить?

Хунгу, провожая меня, улыбнулась: «Тебе было бы гораздо удобнее жить здесь — с нами, сёстрами, веселее. Зачем ты каждый день туда-сюда мотаешься?»

Я только улыбнулась в ответ, не поддержав разговора, и села в повозку.

Случайно взглянув в окно на полную луну, я поняла, что сегодня опять полнолуние. Мой волчий брат наверняка сейчас бродит при луне и время от времени воет. Скучает ли он по мне? Не знаю, ведомо ли волкам чувство тоски. Когда-нибудь я вернусь и спрошу его. А может, у него теперь есть подруга, и они воют вместе, задрав головы к луне.

Чанъань не похож на Западный край: здесь взгляд всегда упирается в препятствия — бесконечные дома, высокие стены, а в степи и пустыне взор летит до самого горизонта, где небо сливается с землёй. Однако сейчас, сидя на крыше и глядя вверх, я вижу то же безбрежное небо.

Я взяла в руки флейту. В последнее время я была так занята с музыкантами, что почти не притрагивалась к ней; не забыла ли я «Седую голову», которую только выучила?

Сбиваясь, останавливаясь и начиная заново, я коверкала мелодию, но мне было очень весело. Если нельзя выть на луну, то играть на флейте на луну тоже приятно. Когда я повторила мелодию, она пошла легче, и я осталась собой довольна.

Я самодовольно наслаждалась этой игрой, как вдруг откуда-то снизу послышался другой звук флейты — плавный и певучий. В высоких нотах — словно небожительница взмахнула рукавами; в низких, печальных — словно красавица плачет, нахмурив брови.

Во дворе сидел господин Девятый и играл. Его музыка была не чета моей — если моя походила на стонущую старуху, то его — на прекрасную Си Ши, умывающуюся у ручья. Казалось, он управлял самим лунным светом, и тело его озарялось мягким сиянием, а белые одежды делали его прекрасным, как божество.

Когда он закончил, я всё ещё не могла прийти в себя. Господин Девятый, вертя в руках нефритовую флейту, взглянул на меня и сказал: «Хотя в «Седой голове» есть страстные ноты, но родилась она из женской печали. Твой настрой не совпадает с духом песни, поэтому тебе трудно было переходить из одной части в другую. Я впервые слышу, чтобы «Седую голову» играли с таким весельем — и ведь у тебя ещё и дыхания достаточно!»

Я высунула язык и рассмеялась: «Я только эту песню и знаю. Завтра же выучу что-нибудь повеселее. Сыграй ещё что-нибудь — что-нибудь радостное». Я показала на луну и сказала серьёзно: «Смотри: ясная луна, прекрасное небо, рядом колышется бамбук — всё это радость». Часто люди не замечают того, что даже волки чувствуют, глядя на полную луну.

Господин Девятый посмотрел на меня, на мгновение задумался, потом кивнул: «Ты права — всё это радость». Он поднял взгляд к луне и снова поднёс флейту к губам.

Я не знала названия мелодии, но слышала в ней лёгкость и счастье — словно весенний благодатный дождь, когда смеются люди, смеются травы, смеются деревья.

Я смотрела, как он сосредоточенно играет, и думала про себя: «Я не знаю, о чём говорит твоя лёгкая печаль, но я хочу помочь тебе от неё избавиться».

Тёмно-синее небо, круглый месяц, светлая ночь, словно струящаяся вода. Один сидел внизу, во дворе, другая — на крыше, обхватив колени. Бамбук танцевал, нефритовая флейта пела.

---

Фан Жу провожала главнокомандующего, уходящего в поход. В душе её теснились тысячи слов, но на устах не было ни звука. Она, величественная и благородная, чуть улыбалась, а в глазах — блестели слёзы. На сцене звучала лишь едва слышная флейта — то затихала, то вновь вилась, как любовные думы принцессы.

В зале раздались восторженные возгласы. Девушки, прислуживавшие гостям, вытирали слёзы платками.

Хунгу, вздохнув, сказала: «Не думала, что Фан Жу так хорошо споёт. В первых спектаклях она ещё робела, а теперь держится свободно».

Я кивнула: «Да, именно это я и хотела. Тишина порой красноречивее слов — и она это прекрасно передала».

Хунгу окинула взглядом зал: «Не пройдёт и десяти дней, как «Падающая заря» станет самой известной в Чанъани». Я улыбнулась и вышла из беседки.

Стоял апрель — летел тополиный пух, распускались магнолии, краснела вишня. Воздух был полон весенней жизненной силы. Радость, которую я сдерживала при Хунгу, наконец прорвалась наружу. Что же ждёт меня впереди? Удастся ли мне осуществить скрытую цель, заложенную в спектакле?

Кроме привратников и нескольких старших слуг, все служанки и прислужницы сбежались смотреть представление. В саду было тихо, но вдруг поднялся шум, который долго не утихал. Я нахмурилась и поспешила туда.

Чэнь Эр, старший среди музыкантов, пытался выпроводить молодого человека. Увидев меня, он остановился и поклонился: «Он спрашивает, не нужен ли нам музыкант. Я сказал, что нет, а он просит дать ему сыграть хоть одну пьесу». Услышав слова Чэнь Эра, юноша отвесил мне поклон.

Он был в старом халате — широкие рукава уже истёрлись, но одежда была чисто выстирана. Черты лица тонкие, на лице печать нужды, но держался он спокойно и достойно.

Он мне понравился, и я спросила: «Вы не местный?»

Он ответил: «Да, я Ли Яньнянь. Недавно прибыл в Чанъань. Владею цинем и искусством пения и танца. Надеюсь, что «Падающая заря» примет меня».

Я улыбнулась: «Примем или нет — зависит от вашего мастерства. Сыграйте что-нибудь. Чэнь Эр, дайте ему хороший цинь».

Ли Яньнянь сказал: «Не надо — цинь для музыканта как сердце. У меня свой». Он снял с плеча цинь, завёрнутый в ткань. Я сделала приглашающий жест и пошла вперёд.

Ли Яньнянь развернул свёрток, бережно поставил цинь на стол и долго молча смотрел на него. Чэнь Эр уже начал проявлять нетерпение, но я бросила на него взгляд, и он сразу сдержался. Наконец Ли Яньнянь поднял руки.

Струи в горах журчат, зелёные волны плещут, цветы плывут по воде, щебечут птицы.

Когда зазвучал его цинь, мне почудилось, что я перенеслась в цветущий, весенний, живописный край. Я мало что смыслила в цине, но такая, можно сказать, божественная игра не требовала объяснений.

Когда музыка затихла, я всё ещё была под впечатлением. Хотела спросить мнение Чэнь Эра, но, взглянув на его изумлённое, почти не верящее своим глазам лицо, поняла, что этого человека надо удержать любой ценой.

Я слегка поклонилась: «Ваше мастерство выше всяких похвал. Вы могли бы играть и в самом знаменитом «Небесном аромате» в Чанъани. Почему вы пришли к нам?»

Ли Яньнянь, казалось, смутился от моего почтения, опустил голову: «Признаться, я уже был в «Небесном аромате». Я старший сын в семье, родители умерли, я привёл младшего брата и сестру в Чанъань в поисках пристанища. «Небесный аромат» был согласен принять нас, но вчера сестра услышала, как кто-то говорил о вашем новом спектакле «Цветы и луна», и отказалась идти в «Небесный аромат». Она просила меня попытаться у вас и сказала, что обязательно нужно показать мою музыку тому, кто сочинил этот спектакль».

Я с удивлением посмотрела на Ли Яньняня: «Ваша сестра, услышав о «Цветах и луне», уговорила вас отказаться от «Небесного аромата»?»

— Да. Ваш «Цветы и луна» — поистине оригинальное произведение.

Я улыбнулась. «Цветы и луна» — по сути, ловкий трюк, музыка довольно простая. Для такого мастера, как он, «оригинальное» — всего лишь вежливое слово. Но его сестра вызвала моё любопытство. Мой скрытый замысел в этом спектакле не заметили даже Хунгу и старый У, а ей он не укрылся. С детства меня учили хитросплетениям власти, отец наставлял меня в житейской мудрости; я выросла среди хуннской знати и навидалась коварства, а потом и сама пережила кровавые события. Я с самого начала, как только попала в «Дом Камня», собирала сведения о знати Чанъани. А эта девушка, едва ступив в столицу, уже всё поняла — поистине удивительный ум. И действует решительно: в бедственном положении, только что прибыв в Чанъань, она отвергает «Небесный аромат» и выбирает малоизвестный павильон. Но раз она угадала мои намерения и всё же направила брата в «Падающую зарю», чего же она хочет?

Почему она тоже хочет познакомиться с принцессой Пинъян?

Я внимательно разглядывала Ли Яньняня. Он был необыкновенно хорош собой для мужчины. Если сестра его так же красива… то мне просто необходимо оставить их у себя. «Сколько бы вам ни предлагали в «Небесном аромате», я дам вдвое».

Ли Яньнянь, ничуть не обрадовавшись, лишь поклонился: «Благодарю вас, госпожа».

Чэнь Эр, стоявший рядом, сказал: «Теперь вас надо звать хозяйкой».

Я заметила: «Все в павильоне зовут меня Юйнян. Вы тоже можете звать меня так».

Ли Яньнянь сказал: «Юйнян, не нужно называть меня «господином».

— Тогда буду звать вас «мастер Ли». Где вы сейчас живёте?

— По приезде в Чанъань мы остановились в гостинице, а потом… потом перебрались в заброшенную хижину за городом.

Я понимающе кивнула: «Когда я только приехала в Чанъань, я тоже ночевала в берёзовой роще за городом». Ли Яньнянь поднял на меня глаза, ничего не сказал, но во взгляде его появилось больше тепла.

Я сказала: «У нас есть свободные комнаты. Если хотите, можете переехать сюда со своей семьёй».

Ли Яньнянь задумался.

Я добавила: «Мастер Ли, сначала приведите брата и сестру посмотреть. А потом решите. Если не захотите жить здесь, я найму вам жильё в городе. Ещё не поздно — сегодня можно успеть».

Ли Яньнянь поклонился: «Благодарю, Юйнян».

Я встала и сказала Чэнь Эру: «Пожалуйста, проводите мастера Ли». А Ли Яньняню: «У меня дела, так что я не провожаю». И ушла.

Я велела слугам убрать и приготовить комнаты, а служанке — позвать Хунгу. Хунгу прибежала: «Ты куда исчезла во время спектакля? Зачем здесь убираются? Кто будет жить?»

Я, глядя, как слуги протирают окна и двери, ответила: «Я пригласила нового музыканта».

Хунгу опешила: «Но одному музыканту не нужен целый двор. Да и для музыкантов у нас есть отдельное помещение».

Я обернулась к ней: «Когда увидишь — поймёшь. Кстати, пошли весточку в «Дом Камня», скажи, что сегодня я, возможно, не вернусь».

Хунгу озадаченно посмотрела на меня: «Кто же это такой, что ты готова ждать его здесь до вечера? Неужели нельзя встретиться завтра?»

Я усмехнулась: «Слышала историю о Бо Я и Чжун Цзыци? Одна песня сделала их друзьями на всю жизнь. Я тоже хочу увидеть эту необычайно умную девушку, которая поняла суть моего замысла по музыке и танцу».

Когда стемнело, Ли Яньнянь привёл брата и сестру. Мы с Хунгу стояли у ворот и ждали, пока слуги проводили их к нам. Хунгу внешне была спокойна, но в глазах её светилось любопытство.

Впереди шёл Ли Яньнянь. За ним — юноша, слегка похожий на него, но более грубоватый. И рядом с ним — девушка.

В простой одежде, высокая, с грацией танцовщицы в каждом движении. Хрупкая, но лёгкие складки рукавов делали её почти парящей.

Хунгу прошептала: «Оказывается, сама походка может быть танцем».

Лицо было скрыто тонкой вуалью, но одних её глаз было довольно. В них смешивались нежность и холод, тепло и острая сталь. Одно мгновение — и я не могла бы сказать, что именно увидела. Сталь? Вот это интересно. Я улыбнулась про себя.

Хунгу тихо вздохнула, потом ещё раз и ещё. Она, видевшая множество красавиц, была просто ошеломлена одной лишь осанкой этой девушки.

Ли Яньнянь поклонился мне: «Это мой младший брат, Гуанли, и моя сестра, Янь». Они тоже поклонились, я чуть наклонилась в ответ.

Я показала им комнаты. Ли Гуанли, очевидно, был очень доволен — он бегал туда-сюда, сияя. Ли Яньнянь, хотя лицо его не выражало эмоций, казалось, тоже остался доволен. А Ли Янь лишь мельком окинула взглядом двор и остановилась на мне.

Я улыбнулась ей и слегка поклонилась. Она сказала — голосом низким, чуть хрипловатым, не похожим на звонкий девичий голос; в нём было что-то завораживающее, как будто кто-то шепчет тебе на ухо в темноте: «Хотя мой брат и искусен в музыке, он ещё новичок в Чанъани и не заслуживает такого внимания».

Я пожала плечами: «Я бы хотела сделать всё незаметно, но я очень хочу удержать вас — не только брата, а всех вас. И я люблю делать всё сразу, чтобы потом не пришлось вас переселять. Мне хлопотно, и вам хлопотно».

Ли Янь спросила: «Нас?»

Я улыбнулась: «Брат — талантливый музыкант и к тому же красив. А сестра — вы, по одному моему спектаклю угадавшая мой замысел. Как же я могу разочаровать такую ценительницу?» Я намеренно выделила голосом слова «замысел» и «ценительница».

В глазах Ли Янь появилась улыбка: «Хозяйка действительно проницательна».

Не знаю, бывает ли между женщинами чувство, которое можно назвать «родством душ», но это единственное слово, которое пришло мне на ум. Я усмехнулась в ответ: «Взаимно. Меня зовут Цзинь Юй».

Она изящно сняла вуаль: «Меня зовут Ли Янь».

Хунгу ахнула и даже не смогла скрыть своего изумления. Я же невольно вздохнула от восхищения. Я видела красавиц, но эту нельзя было назвать просто красивой. Оказывается, в мире существует красота, которая заставляет забыть о суетном. Я бы не удивилась, если бы ради неё падали звёзды и меркло солнце.

❗примечание❗

1. Название главы «Красавица» (美人) — классический китайский мотив, отсылающий к знаменитым историческим красавицам, чья внешность меняла судьбы государств. Здесь оно многозначно: речь идёт не только о внешней красоте Ли Янь, но и о «красоте замысла» самой героини.

2. «Ветер в степи, вода в реке...» (风萧萧兮易水寒) — цитата из древней песни Цзин Кэ, который шёл на верную смерть, чтобы убить царя Цинь. Героиня иронично применяет этот пафосный образ к своим проколотым ушам, показывая, что она способна смеяться над собой.

3. Великий Юй и его дом — мифический основатель династии Ся, который, усмиряя потоп, трижды проходил мимо своего дома, не заходя в него. Это символ самоотречения ради великой цели — здесь также используется иронически.

4. «Седые волосы» («Байтоу инь») — знаменитая песня о верности в любви, сочинённая, по преданию, Чжо Вэньцзюнь, чтобы вернуть мужа. Господин Девятый отмечает, что героиня играет её весело, хотя мелодия печальна — это показывает её неискушённость, но и жизнерадостность.

5. Бо Я и Чжун Цзыци — легендарные друзья, которые поняли друг друга через музыку. Когда Бо Я играл на цине, Чжун Цзыци всегда угадывал, какие образы тот хотел передать. После смерти друга Бо Я разбил свой цинь и больше никогда не играл. Этот образ используется как метафора духовного родства между героиней и Ли Янь.

6. «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского» (撑死胆大的，饿死胆小的; дословно: Смелые — лопаются от еды, трусливые — умирают с голоду) — китайская поговорка, означающая, что смелые преуспевают, а робкие остаются ни с чем.

7. История принцессы Пинъян и Вэй Цина — реальный исторический факт: принцесса Пинъян (сестра императора У-ди) вышла замуж за своего бывшего раба-конюха Вэй Цина, который стал прославленным полководцем. Это был скандальный для своего времени мезальянс. Героиня использует его для своего спектакля, рассчитывая на интерес публики и великодушную реакцию самих прототипов.

8. «Мёртвый верблюд больше лошади» — поговорка, означающая, что даже утратив былое могущество, «Каменная ладья» остаётся силой, с которой считаются.

9. Цветы и луна (花月浓) — название спектакля, которое отсылает к традиционным китайским поэтическим образам весны, любви, красоты и мимолётности счастья.

10. Весенние образы в конце — тополиный пух, магнолии, вишня — символы обновления, надежды и расцвета, что контрастирует с мрачным началом истории героини. Это подчёркивает, что её жизнь начинает налаживаться.

11. Ли Янь — её имя (妍) означает «красота», «изящество». Появление этого персонажа — важный сюжетный поворот, и её необыкновенная красота описывается как почти сверхъестественная, что в китайской литературе часто служит предвестием великих событий.

#ТунХуа #ПесньВеликойПустыни

#大漠谣 #桐华

#ПереводНовелл #Китай