Чаадаев

Чаадаев, image #1

Чаадаев Пётр Яковлевич – российский мыслитель и публицист. Участвовал в Отечественной войне 1812 года и, как отмечают современники, «воевал, и воевал очень храбро». Будучи офицером гвардейской кавалерии, дослужился до капитана, но потом вышел в отставку. В 1821-ом присоединился к Северному обществу декабристов, и во время одного из своих европейских путешествий в 1826 году был принят в трёх масонских ложах. Имел случай видеть всё ничтожество лиц, по масонерии начисленных, и вышел оттуда, не мирясь с тем, что чьё-то мнение может быть авторитарным. Непосредственно в ложи его принимали властители дум тогдашней Европы, это Шеллинг и французский интеллектуал Ламенне, разговаривавшие с Чаадаевым на равных. Вернувшись в Россию, чувствовал себя «наперсником близ трона северной Минервы», в связи с чем вызвал недоумение у российской интеллигенции, читавшей журнал «Телескоп», в котором он до поры издавался.

За эпистолярные публикации с критикой России как страны третьего мира, а также её национального самодовольства и духовного застоя, мешающих ей исполнить предначертанную свыше историческую миссию, журнал был закрыт, аудитория шокирована, а сам Чаадаев, пообещав никогда больше не притрагиваться к перу, объявлен сумасшедшим и сослан в психбольницу. Галантный с представительницами высшего московского света, уступавшим ему в эрудиции, не давал спуску мужчинам — держался соответственно, поскольку никто не мог с ним хоть на миг сравняться в интеллектуальной полемике. Повлиял на формирование интеллектуальных горизонтов Пушкина, который впоследствии относился к нему с большим пиететом. Чаадаев, в свою очередь, был человеком обстоятельным, и в одной ложе с Пушкиным никогда не числился.

Чаадаев в молодости
Чаадаев в молодости

Что же, помимо всего прочего, вызвало к нему в тогдашней косной московской среде такое настороженное отношение? Его вероисповедание. В первом письме Чаадаева, напечатанном в «Телескопе», красной нитью проходит необходимость католической религии как главного культурного фактора. Православие Чаадаев приравнивал к «евангельской бесплодной смоковнице», считая католицизм «пышным плодоносящим древом».

Он как-то высказывался, что папство вещь полезная, ведь оно не дало сломить государство, а православие осталось с поломанным хребтом ещё при Феофане Прокоповиче, и теперь это всего лишь министерство по церковным делам. Как логическое завершение всего этого, он принял католицизм, что пуще прежнего отдалило его от Родины. Этот интерес к католицизму обусловлен одним из результатов эпохи французской реставрации (после революции) и романтизма с его идеализацией Средних веков. Далее ряд духовных и светских писателей стали доказывать, что западноевропейская культура всем обязана католицизму (тот же Ламенне и ещё де Местр). Великую культурную роль превозносили даже некоторые протестанты (философ Шеллинг, к примеру, явился его идейным поклонником).

Чаадаев был лично знаком и с де Местром, и Шеллингом, и с Ламенне. Всё это заставило его пессимистически отнестись к русской истории. Находясь в конфронтации с консерваторами и славянофилами, Чаадаев не смыкался с революционно-демократической идеологией того времени, так как не верил в её революционные пути общественного преобразования (к тому времени он уже вышел из Северного общества декабристов, де факто, он в нем и не участвовал). Он выступал в роли непримиримого скептика, не делая исключений.

Положительное значение для России Пётр Яковлевич сыграл как философ-реформатор, поставивший вопрос об особенностях исторического развития страны ребром. Из «Философических писем» можно заметить, что он был сторонником объективного идеализма, считая, что религия и философия едины. Он разделял также аристотелевское мнение о некой цели, заранее выбранной Провидением, по которой движется вся история человечества.

Чаадаев утверждал, что в России отсутствуют идеи долга, справедливости, права, порядка, которые, как он считал в это время, прочно вошли в сознание и быт европейских народов. Отсутствие этих идей можно, по его мнению, объяснить только тем, что в России не было традиции. Поскольку не существовало этой традиции, постольку в истории страны не было внутреннего развития и естественного прогресса. Отсюда он приходит к безотрадному выводу:

«…мы жили и сейчас ещё живем для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам, которые поймут его; пока, чтобы там ни говорили, мы составляем пробел в порядке разумного существования»

Ну а печальную участь России он объясняет тем, что она приняла православие вместо католицизма. Его идеи закономерно перехватывает Станкевич, организуя литературно-философское объединение прогрессивно настроенной молодежи, в котором шло освоение достижений немецкой классической философии и осуществлялся критический анализ российской действительности.

Отчасти на его историко-философические взгляды повлиял католический провиденциализм, отчасти социальное христианство (хотя всё социальное он считал слишком мелким и не являлся социальным пророком); но в сущности, Чаадаев, как ярый индивидуалист, любые доктрины отвергал, а о боге говорил как о высшем разуме.

В журнале «Европеец» Кириевского он писал о водворении царства Божьего на земле, истаскивая не то чтобы внеземной прототип, а скорее, не в меру заземлённый, — это Запад. Но это был шаг неискренний, тем паче, вынужденный: модель совершенного общества он видел только на Западе, однако сам Запад не идеализировал, веря, что у России есть шансы на паритет. Таким образом, царство Божье он разглядел в России будущего. Типично просветительский взгляд на мир, следствием коего явился оптимизм критика в отношении своих соотечественников. Как у Белинского в своё время.

Тем не менее, миф об антипатриотизме Чаадаева был популярен в тех кругах, где слово «западничество» употреблялось в качестве синонима к слову «предательство». Остаётся внести немного конкретики в отношение Чаадаева к Родине и пройтись по его рукотворным записям. На этот счёт процитирую наиболее звенящий отрывок из его письменности, но сперва вот такая горькая фраза: «Я не научился любить Отечество с закрытыми глазами». То есть он отнюдь не вменял русскому народу тупость, леность, пьянство и разврат, нет. Свою любовь к России он доказал ещё на фронте. Он просто писал, что народ-то замечательный, но формы правления полуэффективные, с присущей фетишизацией евразийства. Корень же зла российского он видел в Византии; в том, что византийский царедворческий порядок, фаворитизм, лицемерие, ложь, продажность, раболепие, сервильность и холопство – вот они стали коренными чертами русского православия. И это он хотел переменить. Его идея-фикс заключалась в перемене ментальности народа. И она была выполнена весьма филигранно.

«Я люблю своё отечество так, как Пётр Великий научил меня любить его. Признаюсь, что у меня нет этого блаженного патриотизма, этого ленивого патриотизма, который устраивается так, чтобы видеть всё в лучшую сторону, который засыпает за своими иллюзиями»

И, обращаясь к истории своего Отечества, он вспоминает в «Апологии сумасшедшего» Петра I, «создателя русского могущества, русского величия». Он пересоздал Россию благодаря общению с Западом, благодаря порабощению России Западу. Этот путь, по мнению Чаадаева, был самый что ни на есть правильный. Затем он критикует мнение лиц, утверждающих, что нам нечему учиться у Запада, что мы принадлежим Востоку и что наше будущее на Востоке. Попутно он резко высказывается относительно идеализации старины, этого возвращения к «старым сгнившим реликвиям, старым идеям, которые пожрало время». Он выражал свои мысли очень жёстким и непримиримым языком. И, поскольку возражать ему, по сути, было очень тяжело, так как он каждый тезис подкреплял множеством примеров и ссылок (это нужно было всем прочесть, а это невозможная задача для его критиков и критиканов), то возражали ему по самой форме повествования, по принципу, который потом тоже восторжествовал – «я не читал, но осуждаю». Редко кто читал журнал Надеждина «Телескоп», но все бурлили, все говорили:

«Какой негодяй, подлец, надо вызвать его на дуэль, сжечь его дом, вырезать родню и выслать его в его любимую Европу на 10 лет без права переписки»
Чаадаев, image #3

И всё же зачем он вернулся в Россию? А вернулся он в Россию, чтобы в ней жить. И «Философические письма» как раз об этом — о России. Он мнил себя пророком, который станет светочем общественной мысли: он вёл переписку, у него был своего рода салон. Для тогдашней Москвы это было не рядовое событие. Обычно салон собирали прекрасные дамы — там была возможность пофлиртовать, посмотреть на красавиц, познакомиться, потанцевать, выпить и закусить. Но у него салон был беспрецедентный, чисто интеллектуальный. Туда приходили любители не просто словесности, а серьёзных научных штудий — от совсем бедных студентов до вельможного боярства. Вот, собственно, отрывок, который я взял из его письма к женщине (стало быть, он довольно искренний. А если нет, то женское внимание обязывает его быть таковым) и на котором я оборву своё повествование, чтобы подтолкнуть вас к установлению контакта с предметами трагизма и стихийности мысли самого Чаадаева:

«…я счастлив, что способствовал обращению ваших мыслей к религии; но я был бы весьма несчастлив, если бы вместе с тем поверг вашу совесть в смущение, которое с течением времени неминуемо охладило бы вашу веру»

Еще один отрывок из философических писем:

«Вы говорите, что при чтении ничто не возбуждает так сильно вашего воображения, как картины мирной и серьезной жизни, которые, подобно виду прекрасной сельской местности на закате дня, вливают в душу мир и на минуту уносят нас от горькой или пошлой действительности. Но эти картины — не создание фантазии; от вас одной зависит осуществить любой из этих пленительных вымыслов; и для этого у вас есть все необходимое. Вы видите, я проповедую не слишком суровую мораль: в ваших склонностях, в самых привлекательных грезах вашего воображения я стараюсь найти то, что способно дать мир вашей душе».
585 views·5 shares