Пострусская апофатика и двоичный код

Для бегства нужно твердо знать не то, куда бежишь, а откуда.

Виктор Пелевин, «Чапаев и пустота»

Пишут, что пострусский дискурс построен на отрицании, а значит он вторичен и реактивен. Что ж, любое здравое сознание обязано реагировать на то, что творится вокруг. Обычно мы отвечаем, что не разбив яиц, не приготовишь омлет, и снос руин и расчистка всегда предшествуют строительству. Настало время расширить наши доводы.

Апофатика - это отрицательный метод познания сложных и неочевидных сущностей, восходящий к Упанишадам. Интеллектуалы Древней Индии, пытаясь описать Атман (пронизывающую и наполняющую мир духовную субстанцию, частицы которой проникают в тело человека, поддерживая в нем жизнь и проявляясь в виде сознания), уходили от определений, используя апофатику: «Он, этот Атман, [определяется] так: «Не [это], не [это]». Он непостижим, ибо не постигается, неразрушим, ибо не разрушается, не прикрепляем, ибо не прикрепляется, не связан, не колеблется, не терпит зла» (Брихадараньяка упанишада IV, 5, 15). С тех пор наибольшее применение апофатика нашла в теологии, где наряду с катафатическим, «утвердительным» направлением, которое выносит определенные положительные суждения о природе и свойствах Абсолюта, существует апофатическое, «отрицательное». Оно выражает суть субъекта через отрицание, через нетождественность, иноположность всем видимым проявлениям и возможным обозначениям его черт, имен и атрибутов. Принято думать, что апофатика есть гносеология специально богословская, и к научному познанию неприменима. Это заблуждение.

Началом пострусского восприятия мира является осознание своей включенности в русскую систему, оценка статус кво. Это уже некая отбраковка, ибо большинство адептов ватрицы даже не подозревают о ее существовании. Автор, будучи встроен в нее, некогда был русским националистом. Именно апофатика стала методом научного познания и избавления от морока. Центральным, осевым вопросом русского национализма является вопрос – кто такие русские? Утверждающего, катафатического ответа нет, вернее – их слишком много, у каждого свой, отсюда избыточное количество изводов руснализма и полная их недееспособность и недоговороспособность. В 2014-15гг мы пошли другим путем, апофатическим, еще не зная этого термина. Задавшись вопросом – кем русские не являются, мы зашли очень далеко в сфере русологии. Сначала стало ясно, что русские не являются нацией. Дальнейшие исследования открыли, что русские еще и не народ, и никогда не были единым этносом. Затем мы узнали, что текущая русская народная культура появилась не ранее классического периода советского нацбилдинга 1930-1950х гг. Занятно, что с годами и многие русналисты постепенно подошли к этим заключениям. Апофатика помогла выяснить, что русские – это импероним, самоотождествление с роящимся социумом и выстроенным им государством.

С осознанием этого следующим действием диссистемного элемента становится обрыв связей-зависимостей с довлеющей русской матрицей, в первую очередь - ментальных.

Любое освобождение достигается отрицанием. Нео проделывает это одним махом, в реальности все сложнее. Заданные культурой алгоритмы мышления подобны липкой паутине и рвутся долго и с усилиями. Отрицание становится серьезной работой. Если начать не с него, а с катафатики, с утверждения чего-то иного, не озаботившись разрывом паутины вокруг, то вокруг тебя быстро налипает целый кокон. Русская матрица еще достаточно гибка, прочна и упруга, чтобы опутать и переварить неспособный к отрицанию объект, выхолостив порывы и сделав его достаточно русским.
Хорошим примером стал недавний диалог на последнем Форуме св. России в Литве, где карго-оппозиция обсуждает ПРБ (прекрасную Россию будущего):

Либертарианец Светов: При развале РФ везде будут туркменистаны, а потому надо снова сплотиться в единой стране. Я не отдам наших граждан тиранам!
Троицкий: Тираны у вас в Кремле, но отдайте Удмуртию удмуртам.
Светов: Я действую в интересах России.

Прежде чем воплощать серьезные преобразования, их следует провести в собственной голове. И начинать следует с апофатики, с отрицания того, что удерживает нас на месте. Только этот путь освобождает и ведет к выходу. К тому ж это наиболее наглядно – апофатическая декларация нашей иноположности окружающей антиантропной цивилизации, радикального растождествления с ней. Рожденные на Западе (или Востоке) дискурсы приобретают здесь зыбкие химерические очертания, буквально плывут в русском мареве (ниже объясним, почему) как миражи в пустыне и потому не могут служить верными ориентирами. Наиболее четким и зримым ориентиром становится нависающий над нами русский мир. И потому есть смысл идти не к чему-то, а от чего-то. Не к фата-моргане на горизонте, а прочь от РМ, чем дальше – тем лучше. Этот маяк не подведет ни днем, ни ночью – он всегда виден отчетливо, он помешан на влиянии и контроле, и потому ночами он освещен всеми СМИ, в туман работает ревун, для слабовидящих и слабослышащих обильно испускается русский дух и так далее – все чувства задействованы матрицей в попытке продлить себя в своих носителях-батарейках. Этот антиориентир упрощает нашу задачу, главное – понять это и двигаться в сторону убывания русского как в игре «горячо – холодно». Отсюда так много нашего контента посвящено русологии, симптомам и клинической картине психочумы, весомо, грубо и зримо данной нам в ощущениях. Только точно зная, какими мы быть не хотим, мы поймем, какими нам следует стать. Совершенно, казалось бы, обрусевшие к началу ХХ в. финны после гражданской войны и отделения от России три десятилетия строили свою идентичность от противного – отталкиваясь от русской. Результат налицо.

У нас нет готовой заимствованной модели – и это хорошо и правильно, потому что чужое прошлое нельзя делать своим будущим, простым копированием шаблонов русский вопрос не решить. Пострусская апофатика не совпадает с религиозной, использующей отрицание для приближения к позитивному полюсу бытия – изначально мы используем отрицание для удаления от негативного. Так мы приближаемся к позитивному. Вся наша теория строится на негативном представлении идеала, который есть «не то, не то и не то». Таким образом апофатика ведет Острог верным курсом не потому, что он единственный, а потому, что по мере удаления от топоса РМ наша свобода выбора пути не уменьшается. Ничто не предрешено и наши руки ничем не связаны.

Отсутствие заявленного и узнаваемого шаблона на финише дает повод сплетникам говорить, что пострусская идея не завершена, а «незавершённые идеи рождают ересь и расхождения в толкованиях». Что ж, прекрасно! Мысль изреченная есть ложь. Так и идея медленно умирает с той минуты, как завершена. Толкуются и перетолковываются лишь догматы, опутывающие руки адептов завершенных, т.е. мертвых учений. Истина рождается как ересь, сказал Гегель, - так пусть под нашим пострусским зонтиком цветут сотни ересей - это и есть жизнь, расставляющая все по местам.

Николай Бердяев писал, что русская культура мыслит в категориях ортодоксии и ереси, третьего не дано. Неслучайно упрек нам был облечен в слова, которые мы сочли нужным процитировать выше. Развив мысль Бердяева в контексте смыслогенетической культурологии, мы получим двоичный код русской культуры, где ортодоксии соответствует положительное значение 1 (единица), а ереси – отрицательное, отсутствие значения - 0 (ноль). Нечто и ничто. 1>0.

Вся русская ЛКС – локальная культурная система - в сознании ее носителей написана этим двоичным кодом. Вопрос о взаимоотношении бытия и ничто объединяет физическое и метафизическое знание. Михаил Эпштейн считает, что «демонизм и апофатизм делят между собой ту область «среднего», которая в секулярной культуре выстраивается между ее полюсами. Демоническое — это переход положительного в отрицательное, минуя середину. Апофатика — это переход отрицательного в положительное, минуя середину». Мы скажем иначе: дуалистическая, стянутая к полюсам структура русской матрицы исключает третье, разрывает середину – ту самую зону медиации, на которой построена цивилизация Запада. У русских есть лишь тезис и антитезис, но нет синтеза, он разорван в клочья силой взаимодействия нуля и единицы, как планета Фаэтон меж Марсом и Юпитером. Отсюда культурная неспособность русских воспринять сложные, плюралистичные западные дискурсы в их полноте – только ортодоксия и ересь, белое и черное, 1 и 0. Причем ситуация гораздо хуже, чем просто черно-белое видение, ведь оно различает и серые полутона, что дает адекватность и художественную ценность ч/б фотографии и кино. РМ же просто не видит полутонов. Представьте себе фотографию, где остались лишь окрашенные в черный и белый образы и предметы. Представьте себе запись шахматной партии, от которой остались лишь нули и единицы. Или учебник математики. Вся русская культура пишется перфоратором в виде проколов или их отсутствия, никаких букв, цветов и знаков, только нечто или ничто, как в перфокартах. В рамках русской ЛКС пытаться воссоздать, например, либертарианство – все равно что написать его идеи цветными фломастерами на перфокарте или перфоленте и ввести в ЭВМ. Процессор сможет считать лишь наличие или отсутствие проколов, остальное проигнорирует. Так носитель русской матрицы видит конструкты либертарианства, капитализма, национал-демократии и так далее – в виде колыхающихся призраков, крайне смутно, уверенно распознавая в них лишь ч/б пиксели: ортодоксию и ересь, фазу и ноль, плюс и минус. Поэтому, надевая на себя призрачные одежды просвещенного абсолютизма, парламентаризма, коммунизма, федерализма, демократии русский король всегда оказывался голым.

Рассмотрим двоичный код поближе. Раз и навсегда привязанная к оси тезис-антитезис русская культура сохраняет динамику за счет движения по кругу подобно карусели. Импульс ей придают регулярные инверсии – смены полюсов: ересь становится ортодоксией, меняя знак, и наоборот. Почему так происходит и какой полюс является ведущим?

Семен Франк отмечает обращенность отрицания на себя в области эпистемологии, на подступе к «непостижимому»: «…это „не“ направлено здесь на само „не“. В этом и заключается поистине безграничная сила отрицания, что оно сохраняет силу, даже направляясь на само себя, на начало, его конституирующее». Таким образом двойное отрицание, отрицание отрицания становится актом творения нечто из ничего. «Да» способно лишь подтверждать себя другим «да», тогда как «нет», отвечая себе «нет», способно производить «да». Значит, ничто онтологически мощнее бытия, оно может создавать из себя бытие, а бытие не может создавать из себя ничто (М. Эпштейн, «Религия после атеизма. Новые возможности теологии»). Поэтому в русской культуре ересь (0) потенциально оказывается всегда сильнее ортодоксии (1), ибо ересь жива и способна создавать новое бытие, тогда как ортодоксия суха и бесплодна.

Примером послужит история церкви и ереси в России, - будучи ортодоксией, церковь рутинизируется, впадая в стяжательство и обрядоверие. Когда мощная ересь совершает инверсию, опрокидывая прежний порядок, православие становится ересью и со временем вызывает живейший интерес в обществе по мере рутинизации новой ортодоксии, но вновь вернувшись в мейнстрим на гребне новой инверсии #РПЦ мгновенно обретает фарисейскую спесь, претензии на мирскую власть, и все начинается снова.

Вспомним #вырусь в ее историческом многовековом аспекте как давний феномен агрегации диссистемных элементов внутри русской матрицы. Старообрядцы и представители ересей (молокане, штундисты, скопцы) не считали себя русскими. Более того – они демонстрировали максимальное неприятие русского мира, отчуждение, радикальное отрицание, которое сейчас назвали бы оголтелой русофобией. Первые #пострусские не имели национальной идентичности, и не могли ее иметь, ибо ее нет и у русских. Их самоопределение базировалось на апофатической религиозной идентификации, постепенно развиваясь в культурное обособление. Этот путь, избранный нашими предшественниками, повторяем и мы сегодня. Однако наша работа с идентичностью изначально сосредоточена в сфере культуры.

Почти электрическая схема русской матрицы сохраняется, пройдя динамичную перезагрузку, сохраняется и разность потенциалов. Это поддерживает в культуре архаичное ценностное напряжение и полярность, которые исчезают в протестантстве и католичестве, и это напряжение еще не поздно использовать.

Двоичный код РМ хорошо прослеживается на примере русского изобразительного искусства, каким оно стало в конце 19 - начале 20 века. Именно тогда зародился примитивизм и неопримитивизм - как способ намеренного упрощения живописи и прикладного искусства и возвращения к методам и формам, используемым в творчестве детей или рисунках первобытных предков. Надо сказать, что примитивизм как художественное направление представлен почти исключительно русскими именами. Что неудивительно - примитивизм стал именно апофатическим путем подхода к довлеющему традиционному искусству, способом отрицания связи с ЛКС, породившей его, бунтом ереси против ортодоксии. Проблема в том, что задача растождествления и выруси не ставилась всерьез ни одним из авторов, не представлявших, что такое вообще возможно - поэтому последующие поколения получили лишь произведения искусства, но не источник вдохновения для отбрасывания оков ватрицы и разрыва дихотомии ортодоксия-ересь. А самих авторов с завидной регулярностью считали людьми "не от мира сего".

Подобный путь прошел и супрематизм. В статье «Апофатическое искусство Казимира Малевича» Эдвард Робинсон обнаружил закономерность в том факте, что абстрактное искусство было впервые доведено до логического конца в России и подчеркнул, с каким упорством Малевич преследовал главную мысль, позже ставшую доминирующей в его творчестве: мысль, безусловно связанную с апофатической традицией и находящуюся в последовательном ряду идей, берущих свое начало в мистической теологии самого Псевдо-Дионисия» (журнал «Человек», 1991. № 5). Многие исследователи в своей книге пытается привязать абстрактное искусство к действительности 20 века, однако известно, что революции в искусстве (то есть сдвиги в системе эстетических ценностей) предвосхищают то, что произойдет через пару-тройку поколений в более широкой социальной сфере.

Таким образом, системное значение апофатики как путеводителя по темным лабиринтам русской культуры огромно. Достигшие состояния полуотпадения от РМ пострусские, следуя по этой нити Ариадны к выходу и свету, закономерно наследуют отрицание и ересь, но так как полное разделение невозможно (это разрушит двоичный код раньше усвоения других систем счисления и уничтожит саму возможность понимания наших смыслов), то и частицы ортодоксии.

Наши критики из ведра с крабами немедленно уцепятся за это, снова обвинив нас в русскости, а русскость объявив неизбывной. На это мы повторим, что диалектика истории в том, что новое приходит в одеждах старого, и мыслится как инструмент для реализации целей, которые сущностно противостоят этому новому. А далее инструмент перерастает начальную целостность, взламывает ее и отрицает исходную доктрину. Инверсивная ересь, сменяющая ортодоксию в России, не просто отрицание, а всегда эсхатологический проект. Пострусский же дискурс выгодно отличается от русского отсутствием эсхатологии и поэтому может оседлать инверсию, подтолкнув в итоге не карусель РМ, а медиационный процесс, тот самый гегелевский синтез.

Ересь жизни без бога в России стала скучной ортодоксией, но реставрация мертвого бога оказалась еще скучнее. Новый переворот земной иерархии уже недостаточен и вторичен, переворот же иерархии небесной представляется вполне назревшим и плодотворным. Наша метафизика — это итог двойного отрицания: и атеизма, и тех религиозных традиций, что он сокрушил.

Дмитрий Алтуфьев