О КРИЗИСЕ СОВРЕМЕННОГО ЗАПАДА
Михаил Куликов
Коснемся темы западного общественного дискурса.
Даже для пещерных либералов давно уже не является секретом тот факт, что в России на всех социальных уровнях рулит национал-инфантилизм. Однако Запад давно движется в том же направлении. Можно упрекнуть нас в том, что мы лезем не в свое дело, но пострусский дискурс гораздо шире русологии. В поле наших интересов постэпоха и глобальные вопросы ее снятия. Одна из наших ключевых тем – это будущее Культуры как таковой. Избрав такой ракурс, игнорировать самую влиятельную сегодня в мире культурную традицию невозможно.
Обратив пристальный взор на социокультурные реалии современного Запада, нельзя не заметить, как социумы этой цивилизации, особенно в ядерном ареале – старушке Западной Европе, постепенно накапливают груз инфантилизма и неадекватности. Впрочем, трещащие по швам дискурсивных (или кредо-) идентичностей Штаты, пусть со своей спецификой, но отстают в этой олимпиаде всего лишь на пару очков (оценки различных судейских коллегий разнятся). Россия тут, конечно, впереди планеты всей, но речь сейчас не о ней. Попытаемся разобраться в сути проблемы, указать причины и выявить скрытые механизмы ее возникновения. Это поможет нам сделать оценку возможного развития событий. Начнем с постановки.
Представим публичное пространство в виде театра, на сцене которого разыгрывается пьеса современности. В центре внимания освещенная софитами авансцена как место средоточия культурного мейнстрима (массовая культура, пресса, искусство, публичная политика, авторитетные персоналии, популярные интернет-площадки и т.д.) Сейчас это домен определенной идентичности, которая конституируется неким размазанным и плывущим в своих смыслах подобием идеологии (для простоты назовем это неолиберализмом). Успехи этой идентичности по умолчанию правых во всём людей (не путать с «правыми», хотя некое «правое» крыло среди них есть) в деле социального доминирования привели к «новому пуританству», установлению репрессивных практик самоцензуры и массовому пассивно-агрессивному расстройству личности. Притом, что сама идеология мертва – все держится на выстроенной ей ранее мифологии, с ее набором табу, ритуалов и образов мыслей, которая вступает в положительную обратную связь с комплексом вины и «бременем белого человека». Эта мифологема европейского гуманизма с его неадекватным восприятием человечества как неделимого целого сквозь призму либеральной антропологии (по теме см. мою статью в группе: «Галерея культурных типов») становится пассивным залогом идентичности «прогрессивного человека». Описанная Качинским («Индустриальное общество и его будущее», ч.1, Острог16) психология «левака» стала проявляться во все более обширных слоях населения, ставя в центр общественного внимания разнообразные «угнетаемые» меньшинства (впрочем, иногда действительно угнетаемые, но это дела не меняет). Получается, что меньшинства, которые сами являются инкапсулированными идентичностями, с радостью пользуются повышенным к себе вниманием, сдвигая все далее в сторону абсурда порог социальной толерантности, который давно потерял из вида оставленную позади границу адекватности.
Отдельная тема – табу на осмысление расовых различий как компенсаторное проявление антиколониализма. Вкупе с практикой социальных преференций бывшим «жертвам преступной колониальной политики» это порождает феномен инверсии расизма в самом плохом смысле. Несмотря на декларируемое равенство рас, индивид рассматривается именно через призму расовой принадлежности в медвежьей услуге инфантилизирующей опеки. А если где-то пришло в плюс, в другом месте обязательно уйдет в минус, и переливание благ идет именно по расовому признаку, только дающей стороной становится вчерашний гегемон. Страдает от расизм-инверта не только публичное поле, но и целые научные направления; необходимому попущению подлежит разве что область медицины (например, расово-ориентированные фармацевтические разработки для борьбы с генетически обусловленными заболеваниями, более распространенными среди определенных популяций).
Можно подумать, что я сгущаю краски. В самом деле, в интернете можно найти тысячи примеров неполиткорректного поведения европейцев и постевропейцев иных континентов. Речь, однако, не о том. Напомню, что здесь мы касаемся именно культурной авансцены. О других участках речь пойдет ниже. Если сомневаетесь и в этом приложении, попробуйте, будучи жителем среднего европейского города, поделиться на своей странице в Фейсбуке мыслями, ну, к примеру, насчет плюсов национал-социалистической идеологии, пусть даже сто раз расшаркавшись перечислением ее очевидных минусов и дежурным осуждением. Особенно если вы популярный блогер, или просто обладаете большим количеством подписоты. Не удивляйтесь, если в ближайшие после такого поста дни количество френдов «вдруг» упадет процентов на девяносто. Что уж там, под угрозой может оказаться даже ваша карьера. Все помнят историю с фон Триером, заикнувшимся как-то о том, что он в чем-то сочувствует Гитлеру? Она далеко не единственная, разве что одна из самых заметных.
Но вернемся к нашей пьесе. Чуть поодаль от авансцены, в центре среди массовки, ситуация не сильно лучше. Люди огораживаются в сети мыльными пузырями сейф-спейсов (безопасных от неудобных личностей и мнений пространств), даже оставаясь при этом в рамках допустимого неолиберальной системой политического спектра (где умеренно правые – это, по сути, некий аналог умеренных левых XVIII столетия). Или не оставаясь. Особенно если это касается площадок, имеющих полную анонимность или иллюзию таковой. Одно неизменно - обеспеченная интернетом конфронтационность в виду снижения ответственности за высказывание. Обыватель стал порядочным ханжой, чувствительным и обидчивым, догматичным, скорым на проявление эмоций.
Мифологическая картина мира, данная большинству культурой «по умолчанию» господствует и здесь. В данном случае речь идет об априорно (и чаще неосознанно) считываемом комплексе гуманистических представлений с присущей ему либеральной антропологией. Любой внешний субъект — проецируемый в ментальный образ и чувственно воспринимаемый Другой — осмысляется в качестве новоевропейского экономического человека, наследника аристотелевского homo politicus. Картина мира, населяемого подобными кривыми отражениями коллективного Я, упорядочивается в голове согласно паттернам взаимодействия человека Нового времени с реальностью. Глубоко укоренившиеся в подсознании принципы экономизма приписывают типично европейские мотивации совершенно иным культурным традициям. При этом пристыковываются не только мотивации, но и ценности, нарекаемые общечеловеческими. А сам образ природного мира, пережив инверсию, не потерял ощущения полной зависимости от всесильной человеческой деятельности: текущую геологическую эпоху планеты некоторые уже нарекли антропоценом. Собственно, перечисленные ментальные химеры прекрасно иллюстрируют правоту Юнга в заочном споре с Леви-Брюлем о логичности современников в противовес пралогичности первобытного человека.
Что касается арьерсцены с попрятавшимися по темным углам разнообразными маргинальными группами, изгнанными из-под софитов культуры по итогам ВМВ, то здесь либеральная мифология не столь властна над умами. Однако это компенсируется засильем других мифологичных представлений о мире, родом из прошлого. Впрочем, среди совсем архаичных элементов находятся и вменяемые консервативные силы, и даже (по текущим меркам, не путать с XX столетием) контркультурные интеллектуалы. Однако феномен сейф-спейсов актуален тут как нигде – люди в конфронтации с политическим и культурным мейнстримом отгораживаются от окружающей реальности, и порой так радикально, что образуют свое локальное племя по принципу общей идентичности. Археомодерн стучится в двери и Западного мира, но в отличие от российского аналога он гораздо более социально плодотворен. Если у нас люди предельно атомизированы и не умеют выстраивать продуктивные горизонтальные связи, а фактором объединения становятся, например, маргинальные тусовки под знаком уличного насилия, или хрупкие онлайн-сообщества, проецирующиеся в реальность разве что в виде «пивных» сходок, то на Западе это приводит к усилению влияния крайне «право-левых» политических партий. При пассивно-агрессивном давлении единственно приемлемого социального статус-кво подобная поляризация ожидаема. Не последним фактором здесь является и подавление маскулинности, в отношении которой слишком часто стало возможным услышать эпитет «токсичная» без возможности возразить по существу и не прослыть за это каким-нибудь «-истом». Подобная поляризация социокультурного пространства (а культурный фактор здесь налицо – возникают соответствующие идентичности) ведет к упрощению системы, а упрощение – к инфантилизации сознания (что идет рука об руку с его цифровизацией, о чем немного ниже).
К слову, русское ответвление этого дискурса ложится уже на плодотворную почву фирменного отечественного инфантилизма. Оно пестрит такими явлениями как повальное и накрепко засевшее в саму культуру презрение к «левачеству» с включением под этот зонтик всего социал-дискурса, веру во всесильную самоорганизацию свободного рынка в приложении ко всем без исключения институтам и, напротив, бездумное копирование западных социал-демократических трендов как не поддающийся критическому осмыслению единственно верный путь. В этом же ряду многочисленные прозападные и антизападные группы в соцсетях, воспринятые с религиозным поклонением идеи инклюзивности, увлечение расовой антропологией заброшенной старогерманской школы, гавкающий пещерный феминизм, типично русский манихейский бумеранг на антимаскулинный тренд - МГ, НОД, АнтиМайдан и т.д. и т.п. В русском сегменте интернета не действуют западные неписанные законы политкорректности, зато волна от описанной выше социальной дестабилизации новейшего времени давно нас достигла и нарисовала на поверхности русского песка причудливые узоры. Нередко в юзер-статусах местных соцсетей открытым текстом можно прочесть самые антиполиткорректные лозунги, тоже находящиеся за гранью адекватности, но с другой стороны.
Возвращаясь к Западу, подробное обоснование того, что описанная ситуация крайне нездорова, излишне, но вкратце сводится к следующему. Во-первых, нешуточные табу на общественную дискуссию по целому ряду проблем не могут способствовать адекватному дискурсу. Возвращаясь к теме нацистской Германии (как самого яркого поляризатора) и национализма как явления, окруженного социальной стигмой усилиями либерально-демократического истеблишмента, отсутствие объективной дискуссии подрывает сами устои западной рациональной мысли и личностной санкции на свободу высказывания. А сегодня под ударом свобода не только высказывания, но и мысли как таковой. Право слово, это смехотворно. С таким же успехом можно дрожать над обсуждением Римской империи времен тиранов и не иметь морального права говорить о ее культурных достижениях.
Во-вторых, подобное положение дел работает на дезинтеграцию гражданского общества, обособляя самые архаичные и консервативные слои в реальную политическую силу, а подлинных интеллектуалов смещая в маргинальщину (к примеру, то и дело появляются случаи лишения степеней крупных ученых по самым абсурдным поводам). Тут стоит упомянуть, что критерий научности, основанный на индексах цитируемости и рецензировании, который принят в современной научной среде и считается универсальным фильтром в самоорганизующейся системе, не столь безотказен как принято считать. Если в социуме распространен набор табу на озвучивание и осмысление определенных тем, то никакое издание не рискнет печатать результаты "неоднозначных" исследований, а если таковые каким-то образом проскочили первичный неформальный фильтр, то другие авторы три раза подумают перед тем как заниматься цитированием такой публикации.
Но мы отвлеклись. Кроме институциональных последствий, существуют еще и индивидуально-психологические, которые перетекают на социокультурный уровень. Строго секулярная основа мейнстримной политики с ее "идеологией", которая частенько предстает симулякром на службе крупных коммерческих интересов, входит в клинч не только с конкурирующими политическими моделями прошлого, но и с постепенно просыпающимся метафизическим голоданием в ментальности масс. Особенно это заметно среди молодых людей, проявивших жажду к "новой искренности" среди стагнирующего постмодерна с его неизбывной иронией. В итоге чем полярнее, экстремальнее идея, тем успешней она захватывает молодые умы. К сожалению, зачастую это касается или самых архаичных, или самых безумно "прогрессистских" дискурсов, усугубляя общую поляризацию. В частности, это создает благоприятный климат для вербовщиков разнообразных религиозных и околорелигиозных экстремистских организаций, особенно среди молодняка из интегрируемого большим обществом варварского субстрата (здесь варварство не публицизм, а термин из СТК и цивилизационного анализа, означающий социокультурную стратегию адаптации архаичного индивида к реалиям государственного и городского бытия). Излишне упоминать, что это еще более усугубляет и так тяжелейшие проблемы интеграции чужаков с совершенно иной ментальностью из другого исторического периода.
Это подводит нас к третьему пункту: беспрекословно главенствующая либеральная антропология задает совершенно неадекватный режим отношения с Другим. Речь здесь как об иных культурах, пребывающих в собственном историческом времени и представляющих совершенно иной тип доминирующей ментальности, так и об отдельных их представителях. Примеров множество, начиная с наивной идеи решить проблему демографического спада ассимиляцией чуждого культурного субстрата с совсем иными ценностями, что легла в основы политики мультикультурности, и заканчивая сегодняшними проблемами этнических ОПГ в центре Западной Европы.
Что же это означает? Что Западная цивилизация исчерпала себя и находится в состоянии агонии? Думается, да и нет одновременно.
Важно понимать, что описанная деградация социокультурного поля идет на фоне глобальной реконфигурации культуры, съезжающей с отжившей свое макрокультурной парадигмы логоцентризма. Кроме описанных симптомов наблюдается общее упрощение дискурсов и знаковых систем, особенно языковых. Стоящий в центре культурного космоса Логос (как записанное слово) потерял свою культуротворческую функцию, и медленно, но верно заменяется Цифрой. Тексты становятся все меньше, значение слова лонгрид сегодня соответствует длине этой скромной по меркам XX века статьи, если не меньше. Смысловое наполнение текстов тоже упрощается – развернутость содержания отражает количественные показатели формы. Сознание становится все более аудио-визуальным, при этом страдают даже отдельные (крупные) формы такого типа, будучи основаны на линейных текстах, переведенных в последовательность событий на экране и озвученные чьим-то голосом. Умирают не только роман, большое кино, статья и эссе, но и жанр крупного видео-интервью. Цифровое сознание фрагментируется, а продолжительность концентрации внимания становится все меньше. Причем цифровизация сознания наблюдается не только среди «новых людей», миллениалов и «поколения Z», но и среди погруженных в интернет представителей старших поколений. Включенность в интернет меняет нас. Новая парадигма социального бытия перестраивает нейронные связи, переориентирует наше сознание на иные знаковые системы. В этом контексте деградация обобщенно общественного дискурса на Западе, оплоте самой конкурентно успешной логоцентрической традиции, приобретает совсем другие краски, становясь в ряд общей симптоматики переходного периода Культуры.
Что касается причин тотального упрощения по всем фронтам культуры, дело, пожалуй, не просто в том, что ментальность Цифры уступает в своих когнитивных возможностях логоцентрикам. По моему глубокому убеждению, такого просто не может быть. Что более вероятно, так это иная направленность, специализация. В чем-то она будет уступать, в чем-то превосходить. Ближайшая аналогия здесь с нашими архаическими предками, которых нельзя назвать такими же, просто глупее. Подобный подход из начал культурной антропологии от таких столпов, как Тайлор или Фрезер, давно оставлен позади. Пугающая скорость указанных процессов связана скорее с самим фактом трансформации культуры. В рамках логоцентрической традиции нарастив внушительный смысловой массив за пределами всякой разумной в нем навигации, Культура сбрасывает вместе с самой традицией порожденное ею избыточное, расчищая пространство для следующего рывка усложнения. Идет раскультуривание как глобальный процесс всей логоцентрической системы в мировой культуре. У подобной интерпретации есть как положительные, так и негативные следствия. Начнем с положительного.
Западная цивилизация не умирает, она находится на пороге радикального изменения. Ближайшим аналогом в истории выступают агония и смерть античности, переход к монотеистической традиции, а затем романо-германский синтез. Античность умерла, как перестал быть и античный человек, но при этом ее весьма справедливо считают этапом Западной цивилизации. Это сравнение не означает полного повторения исторических сценариев, а скорее указывает на некие вехи в процессе смены культурных парадигм. Тем более что рассматриваемые культурные системы являются генеалогически связанными. И подобно тому, как процесс смены макропарадигм в результате дуалистической революции захватывал по тем временам впечатляющие размеры по культурным ареалам, цифровая революция современности идет в соответствующем нашей эпохе масштабе – почти что общепланетарном. Руководствуясь сравнением, можно выделить следующие этапы:
1. Кризис существующей традиции.
2. Возникновение ростков нового системного качества.
3. Накопление диссистемных взаимодействий, что сопровождается деградацией системного разнообразия в рамках существующих локальных культурных систем (далее ЛКС).
4. Фазовый переход (или скорее ряд локальных фазовых переходов) к новому качеству.
5. Цивилизационный синтез в прямом или переносном смысле соседних ЛКС, которые уже находились в процессе медиационного взаимодействия во время переходного периода (в нашей терминологии это постэпоха).
Первый пункт уже описан достаточно подробно, причем множеством различных современных авторов. Пара слов о втором. Мы полагаем, что ориентация от Логоса к Цифре открывает перед нами дорогу «назад к вещам», прочь от многократного логоцентрического опосредования первоначальных переживаний взаимодействия с окружающей реальностью, на следующем витке диалектической спирали развития культуры. Новая естественность, как Пелипенко охарактеризовал это явление в ментальности современного человека, раскрывает под новым углом архаические черты, присущие нашим далеким предкам, сохраняя при этом потенциал к усложнению в своей многослойной психике и продолжая вектор автономизации и поэтапного снятия человеческой стихийной социальности. В этом разрезе сходящий с ума компас социальных взаимоотношений, описанный в первой части статьи, находит свое объяснение в качестве агонии рудиментов устаревающих подсистем культуры в тех ее сегментах, что находятся на грани прорыва в новое системное качество.
Внешних симптомов, относящихся к третьему пункту в перечисленных этапах, мы уже коснулись выше по тексту. Однако на фоне деградации текущей систематики, как было заявлено, происходит обособление диссистемных с точки зрения текущего состояния взаимодействий в прообразы будущих системных связей. Универсальные принципы самоорганизации в приложении к эволюции ментальности подсказывают нам направление на автономизацию, что позволяет построить стадиальную модель типов ментальности вне наивных прогрессистских выкладок из прошлого (см. «Галерея культурных типов» в статьях группы). Пользуясь тем же теоретическим инструментарием можно выстроить в восходящей последовательности и культурные системы. Продуктивная межкультурная медиация становится здесь ключевым понятием. Способность к таковой устанавливается критерием для сопоставления различных ЛКС (см. Пелипенко А.А., Яковенко И.Г. «Культура как система». Часть 2 «Самоорганизация культуры и исторический процесс». Глава 8 «Эволюция субъекта культуры». § 3 «Эволюция субъекта и эволюция истории. Концепция параллелизма»).
Культуры непрестанно находятся в медиативном взаимодействии, особенно в современном мире. «Когда спор о том, чей род древнее, чей бог старше и т.п., перестал быть поводом для взаимного убийства, начался диалог. Или, иначе говоря, стали развиваться продуктивные формы медиации» (там же). Приводя еще пример, вооруженный конфликт – тоже разновидность медиации, но вряд ли продуктивный. Согласно указанному критерию, возникает смысл, пусть схематически и условно, но воспринимать одни ЛКС как «более развитые», а другие как «менее». В этом ракурсе Западная цивилизация выступает неоспоримым лидером в межкультурных медиационных механизмах, являясь сегодня, по сути, всемирным интегратором. Однажды выработав медиационную парадигму, коллективный Запад привносит ее лексикон в, казалось бы, чуждые этому словари. Культуры инверсии адаптируют коды из культуры медиации, зачастую параллельно с переходом от статического к динамическому состоянию, а в отношении развития – от экстенсивного к интенсивному. Так задается уже общемировая проблематика модернизации.
Либеральные инверсивные перекосы в вышеуказанном контексте – это, как ни странно прозвучит, в глобальном смысле все-таки позитивный симптом интегративного устремления, попыток расширения медиационной парадигмы взаимодействия культур. На фоне автономизации индивидов и обособления идентичностей из объемлющих этнических и национальных форм в локализованные дискурсивные формы, культура, пока вслепую, нащупывает варианты продуктивной медиации в новых, только становящихся социальных реалиях. Это же касается и взаимодействия с доличностными культурными типами, в том числе с интегрируемыми инокультурными элементами. В контексте текущего процесса раскультуривания, эти устремления принимают форму, по-детски разную, слишком одностороннюю, наивную и неустойчивую, неадекватную возникающим вызовам. Инфантильную. Впав в новое детство, макроконфигурация ЛКС Запада не в силах справиться со сложным механизмом, который собирали совсем не для детей.
Однако то, что кажется нам симптомами тотального упадка, содержит в себе прообразы системных связей в будущем. Если включить в уравнения иной режим отношений с Другим, заданный гипотетической новой смысловой матрицей, то это будет означать возвращение адекватности в культуру при сохранении сильных медиационных ориентаций. Остается только уповать, что младенческие ножки, отсчитывающие эти первые кривые шажки, окрепнут со временем, обретут необходимую мышечную память и уверенность движений, а также умение пинаться, если того потребует ситуация, ведь конфликт, как уже упоминалось, это порой единственная адекватная форма медиации с теми, кто не готов к иному. И поэтому не стоит уповать на закрытие эпохи конфликтов, скорее на некоторую их оптимизацию, когда новая макропарадигма достигнет состояния устойчивости.
Для углубления введем некоторые теоретические положения. В СТК есть любопытная гипотеза о ГЭВ – глобальных эволюционных векторах. Упрощая, суть сводится к разделению эволюционных направлений на горизонтальный и вертикальный векторы. Горизонтальное (или внутрисистемное) направление описывает стремление к специализации конкретных форм и адаптации к среде. В биологическом мире примером служит распределение сильно специализированных видов по экологическим нишам. Вертикальное направление связано с прорывом в новое системное качество, и (возвращаясь к биологии) доступно оно видам с наименьшей степенью специализации. Наинагляднейшим примером тут служат неспециализированные приматы, давшие импульс к прорыву в новое системное качество – к человеку. [Подробнее см. Пелипенко А.А. «Культура и глобальная эволюция», http://apelipenko.com/wp-content/uploads/2018/11/%D0%9A%D1%83%D0%BB%D1%8C%D1%82%D1%83%D1%80%D0%B0-%D0%B8-%D1%8D%D0%B2%D0%BE%D0%BB%D1%8E%D1%86%D0%B8%D1%8F.pdf] Держа в голове соображения о поиске культурой новых форм, процитируем:
«С точки зрения приоритетов горизонтальной эволюции, изменения, связанные с вертикальным эволюционированием, особенно на начальных этапах прорыва, выглядят как тяжёлая патология, аномалия, жёстко отторгаемая системой, ибо изменения эти не направлены на адаптацию к среде. Они, скорее, бросают ей вызов. И в любом случае поначалу не сулят никаких эволюционных преимуществ» (там же). Таким образом, потеря адекватности Западной культурой, происходящая при этом в русле естественного развития от простого к сложному и от коллективного к индивидуальному, укладывается в концепцию вертикальной эволюции.
Это подтверждается и следующими соображениями. Итак, наивысший шанс для прорыва в новое системное качество имеют те объекты эволюционного процесса, что обладают наименьшей специализацией. От биологического приложения перейдем к культурологическому, рассматривая эволюцию культурных систем. Развитие Запада, цивилизации личности, переработавшей изначально синкретическую смысловую целостность на неподдающуюся счету плеяду вычлененных и классифицируемых смыслов, привело к ситуации постмодерна с его ризоматической внеиерархической плоскостью раздробленных смыслов. Ничто более не истинно, правда зависит от ракурса, текущей необязательной и временной точки сборки в некотором участке смысловой плоскости. Дрейфующая по россыпи смыслов ментальность Новой естественности придает этой инертной массе текучесть, выстраивая новый синкретизм. Формируемые подобной смысловой конфигурацией общества не имеют единой специализации и структурно наиболее гетерогенны. Напротив, высеченные в камне логоцентрические макрооппозиции задают жестко специализированную экспансионистскую систему, замешанную на идее господства, и ригидную гомогенную структуру роя. Но не следует забывать и о культурах, сохранивших синкретизм как системное качество. То, что одни ЛКС были успешнее других в медиации с динамичной системой Запада, не случайно – возникает комплементарность. Причем значение здесь имеет не только синкрезис, но и направленность на сужение специализации. Такие культуры, представленные географическим регионом Восточной Азии, образуют альтернативные локусы становления Новой естественности.
Наконец, если о фазовом переходе к новому качеству из доступной нам перспективы сказать ничего нельзя (равно как и о конечном содержании указанного качества), ибо постэпоха – это закрытие эпохи текущей, а не начало новой, то в отношении цивилизационного синтеза кое-что уже просматривается. Речь идет об уже упомянутой культурной комплементарности полюсов Запада и Востока. Если дополнить это соображениями о расовой комплементарности (стремление «желтой» расы к «обелению») и об устойчивой депопуляции белой расы за последнее столетие (от состояния когда-то полнейшего демографического доминирования), возникает прообраз будущего синтеза, напоминающий проходивший когда-то романо-германский. Впрочем, Индия сюда тоже включается, минус соображения о популяционном притяжении.
При этом логично предположить, что в преддверии эволюционного скачка, цивилизации разделятся на «консервативное» крыло в нисходящем тренде логоцентризма и «прогрессивное» в восходящем – Новой естественности. Вернее, мы наблюдаем это уже сегодня, когда логоцентризм, который представлен радикальными ветвями ислама и бунтующей против современного мира Россией, активизирует конфликт с евроатлантической и самыми «продвинутыми» дальневосточными цивилизациями. Как уже упоминалось, поляризация идет и внутри отдельных социумов. В «консервативном» лагере также видятся те цивилизации синкретического Востока, которые использовали новые культурные механизмы и информационные технологии для укрепления привычной ригидной роевой структуры, строго ограничив процессы модернизации политико-хозяйственными рамками.
Любопытно, что в этих рассуждениях мы основываемся не только на культурологии, диалектической логике исторического процесса и футурологических прогнозах Пелипенко, но и на публицистике русскоязычного исламского философа манихейского толка Г. Джемаля, который проводил черту будущего глобального противостояния, что призвано породить новый мировой порядок, именно по границе влияния мирового логоцентризма. То, что подобный мировой конфликт был заявлен столь принципиально разными мыслителями, придает дополнительный вес описанной концепции. Остается открытым вопрос, какая из сил окажется победителем, захватив своим системообразующим принципом наибольшую область влияния? Историческая динамика указывает нам на обреченность логоцентрической линии, впрочем, возможна и отвоеванная ею отсрочка, и тогда истории придется зайти, в необозримом уже будущем, на второй круг. В любом случае, заморозка конфликта и патовая ситуация вряд ли возможны. Как подсказывает нам диалектика, подобная пара обязана быть снята.
У представленной интерпретации системного кризиса Запада есть и еще одна темная сторона. Исторический опыт говорит, что любой культурный сброс подобного масштаба не проходит бесследно, и в топку упрощения летят не только парадигмы, смыслы и письменные дискурсы, но и целые цивилизации, хозяйственные уклады, и даже пласты населения. Пока что при всем наращивании градуса неадекватности, западные экономические системы успешно отвечают на вызовы, компенсируя нарастающую деградацию подсистем. Но надолго ли их хватит? Вообще всё, что касается систем поддержания материального благополучия, экономики, пластов хозяйственного знания, культурных практик, направленных на непосредственное выживание в чуждой цивилизации окружающей природе, все это Культура в порыве опрощения отбрасывает с потрясающей легкостью (и здесь камень в огород экономизма, объясняющего культуру стремлением к материальному благополучию и загадочным непрекращающимся ростом потребностей). Не менее легко отбрасываются и накопленные знания, что, учитывая современные средства хранения информации, обеспечивающие последующие поколения доступом ко всему многообразию записанных достижений цивилизации, этот балласт может быть сброшен особенно скоро, открывая перед нами перспективы «нового средневековья».
Подобные мрачные рассуждения совершенно не означают обреченность на худший вариант событий. Напротив, глобальная катастрофа, откидывающая человечество в глубокую архаику, представляется крайне маловероятным сценарием. И даже упомянутое «новое средневековье» не зря «новое» при некотором внешнем сходстве со старым. Нельзя забывать, что мы живем в XXI веке, который задает собственные, доселе невиданные условия игры. Однако серьезных потрясений, сопровождаемых периодами архаизации и крупными конфликтами, в том числе и внутренними (что заданы новыми непривычными нам режимами идентичности), по всей видимости, избежать не получится, и Западная цивилизация выйдет из них совсем непохожей на себя.
Грядущие серьезные потрясения обеспечены также и тем соображением, что в потере Западной системой адекватности, она ставит себя под удар вызовам, на которые до этого успешно находились ответы. Вообще, любая система развивается скачкообразно, от одного кризисного состояния к другому. История Западной цивилизации (как, впрочем, и любой другой) предстает чередой системных и внесистемных вызовов, на которые вовремя был найден ответ. Эволюция же надцивилизационная, движущаяся от завершения одних цивилизаций к зарождению других, описывается согласно тем же принципам, только кризисы, предшествующие переходу от исчерпанного старого к зарождающемуся новому не в пример более серьезные. К последним, судя по всему, и принадлежит системный кризис современности.
В заключение следует сказать, что какой бы сценарий разрешения кризиса не ждал нас в будущем, текущая эра никчемности обязана быть снята. В рамках принципа продуктивной медиации в будущем снова станет возможен осмысленный диалог на самые для нас сейчас сомнительные темы. В качестве иллюстрации можно привести пример понятия ереси. Как известно, слово ересь происходит от греческого «выбор, направление», и в своем этимологическом ядре лишено негативных коннотаций. Однако для Средних веков «ересь» было сильнейшим, остро негативным маркером, а его производная «еретик» порой проводила границу между жизнью и смертью. С исчерпанием Средневековья постепенно «сошел на нет» и этот остро негативный ореол. Ересь стала объектом рассуждения и изучения, как и все остальные феномены, которые культура позволяет рассматривать отвлеченно. Придет время, и жесткие табу современности падут. Возможно даже, что в целом власть культурной системы с ее автомоделью над человеком ослабеет. Ибо ум современника сам уже образует собой целую систему.