Не влюбляйтесь в режиссеров

Этот текст я написал для материала Даши Пахтусовой «Не влюбляйтесь в…» — сборника из пяти рассказов о творческих людях. Почитать о поэте, музыканте, актере и стендапере можно на ее Патреоне: patreon.com/hobohoney/

Я ненавижу просыпаться каждый божий день, но то апрельское утро было особенно паршивым. Зеленоглазый красавчик гладил меня по ноге, после чего спустил трусы и начал трахать меня. Вино с джином определенно все еще бурлили в моей крови. Я проваливался в сон, просыпался и снова проваливался не в силах сказать и слова. Тело буквально окаменело, даже пальцем я пошевелить не мог. Мы не были в темной подворотне, а он не был насильником с ножом в руке. Только что я мечтал заняться с ним сексом, а теперь с комом омерзения и боли в горле просто ждал, когда это закончится.

Наконец, молча, он встал и ушел. Через несколько часов он проснется на кухне и не вспомнит, как там оказался. А я не стану пить кофе и лишь заберу бутылку джина с собой.

— Если будешь писать об этом, ради бога, измени мое имя.

Ах, да. Его зовут Никита. Летом 19-го Никита стал моим первым тиндером. Ты смотрел Рокетмэна? Так вот у меня было ощущение, что я встретился с молодым Элтоном Джоном. Ему было чуть больше двадцати, мне — чуть меньше. Он был начинающим режиссером, я — начинающим алкоголиком. Мы пили вино на набережной, болтали, открывали друг другу двери и передразнивали прохожих. Прежде, чем заснуть в обнимку, он сказал: «Извини, ты, наверное, посчитаешь меня странным, но я не сплю на первом свидании». На следующий день я уехал в Среднюю Азию, жалея лишь о том, что не спросил, не целуется ли он на первом свидании.

Я вернулся в октябре, и он позвал меня в клуб. “Кабаре” — так это место называлось — одним своим существованием оскорбляло все значение слова кабаре. Травести-артисты под фанеру пели попсу, а в перерывах шутили над гостями в стиле Задорнова. Публика походила на сборище конфетных оберток и радостно шелестела. Никита бегал по знакомым, а я думал о том, что либо нахожусь совсем не там, где должен, либо слишком трезв. И я сбежал.

Он обещал прийти на два моих выступления, но не появился ни на одном. Он звал меня с собой в Париж, но я улетел в Тбилиси. Мы продолжали следить друг за другом, но мысли о встрече заменяли другими планами. Пока в апреле я не решил, что пора либо переходить на новую стадию, либо прекратить это все к чертям.

Никита выложил пост о том, какая пандемия пиздец, но как будет круто, когда это прекратится. Заканчивался текст словами: «Мы войдем в новый мир и будем вершить мечты. Что будете делать вы?» Верши мечты. Так называется мой блог. Я не знал, что написать уместно, поэтому написал то, что точно неуместно: «Я хочу войти в новый мир и трахнуть тебя». Формулировка была некорректной, но я поставил себя на его место: будь человек мне интересен, то я заинтриговался бы, а если нет — на этом бы все закончилось. И он позвал меня к себе.

Казалось, Никита жил в декорациях к фильму, который хотел бы снять. Бронзовая дама держала на своих руках свечи, а на холодильнике возвышалась икона с изображением Никиты. Ваза с гигантским подсолнухом стояла на "Библии секса". Композицию завершали французская музыка и диско-шар.

Мы напились как черти. Знаешь то состояние опьянения, когда начинаешь трепать все, что у тебя на уме? Так он узнал, что понравился мне. Так я узнал, что это было взаимно. Он рассказал, что у него есть парень. А я ответил, что ничего серьезного у нас все равно не вышло бы.

— Понимаешь, у нас разные операционные системы: ты — iOS. а я — Windows, ты — fancy, а я — ебанутость.

А еще я рассказал, что поцелуй с ним остался для меня незакрытым гештальтом.

— Чуть позже, — ехидно и снисходительно ответил он.

Чуть позже мы легли в кровать, и я нагло спросил: «Ну что, поцелуй будет?» За поцелуем следовал мой первый анальный секс. И это было ужасно. Наутро у меня был второй анальный секс. И это было еще ужаснее.

Тем апрельским утром, уходя, я был уверен, что только что прожил финал охуительной истории. Но как часто случается, это было только начало.

На месяц я уехал в Москву, а по возвращении он вызвал мне такси до своего дома. Он налил вино и заговорил о вселенной. Его вселенная была похожа на мою. Он показал кадры фильма, над которым работал. Попросил совета о сценарии. Дать человеку прикоснуться к твоему творчеству — серьезный шаг. Творческий человек в этот момент гол перед тобой и абсолютно уязвим.

Вскоре, голыми оказались и мы сами. Для меня поцелуи — это серьезно. Я имею в виду не чмоки или сосание, а настоящие поцелуи. Продолжительные, чувственные, в моменты которых вы становитесь чем-то единым. Невозможные не с теми. Это был именно такой тип поцелуя, продолжающийся полчаса.

— С тобой так тепло.

— Это не со мной, это нам тепло. Давай я тебя обниму.

Утром мы проснулись от сирен, скандирующих: «В СВЯЗИ С ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКОЙ ОБСТАНОВКОЙ МЫ ПРОСИМ ВАС ОСТАВАТЬСЯ ДОМА!» И я остался.

— Сволочь ты, — куря на его балконе, сказал я.

Никита удивился, а я продолжил:

— Кажется, из истории ты стал превращаться для меня в человека.

Для него же я превращался из массовки во второстепенного персонажа.

Через неделю он написал, что расстался с парнем, и позвонил мне в два часа ночи.

— Привет, дорогой. Не спишь?

— Нет, но уже лег.

— Я тоже. Ты советовал “Голливуд”, и я его досмотрел. Это идеальное попадание, спасибо. Не хочешь обсудить?

В ту ночь и все лето напролет он знакомил меня с кино, а я его — с приключениями. Он говорил мне сцены, которые я должен сыграть, и делал по десять “дублей”, пока я не затаскивал его назад в бар. Наши лучшие подруги смеялись друг с другом, а он выстраивал пальцами кадр и наблюдал.

После одной из таких ночей, с Юлей мы пили похмельный кофе на Пяти углах.

— Никита такой милый. Я удивлена, как ты еще не влюбился.

Я задумчиво кивнул.

Влюбленность случается незаметно. Казалось, еще только что человек был для меня значимым, но одним из. Как вдруг, просто ловишь себя на том, что, засыпая, думаешь о нем.

На вечеринке, полной великого петербургского эскапизма и разговоров тет-а-тет, после сотого кинутого на Никиту взгляда, я утащил Вику курить. Как только мы вернулись, Юля с Никитой набросились на нас:

— О чем вы говорили? О чем вы говорили?

— О тебе, — повернувшись на Никиту, выпалил я.

Вопросы усилились. После десятого стало ясно, что варианта три: продолжать молчать, что довольно тупо, нагло врать, что еще тупее, или высказать все в лицо.

— Я говорил о том, что ощущаю сейчас свою влюбленность так, будто плыл по реке, и все хорошо было: птички пели, небо голубое. И тут бах, падаю я в водопад. Лечу, лечу и лететь еще черт знает сколько. А что там внизу — неизвестно.

Он молча выпил.

— Не, ну ты же всегда можешь выйти из водопада!

И что-то поменялось. Я не мог больше его достать. Мои сообщения разбивались о молчание, непонимание и равнодушие. Вдруг он звал меня встретиться, и все внутри танцевало, а между нами скользил флирт. А потом снова — стена. То он знакомил меня со своими родителями, то не приходил на встречу. Я отчаялся и опубликовал пост:

«Я хотел бы прийти к тебе вечером с двумя билетами к океану. Ты бы спешно паковал чемодан, а я бы вскрикнул — к черту гробы на колесиках! — и уже представлял бы нас двоих, сидящих на берегу непримиримой стихии с бутылкой твоего любимого розового вина.

Я хотел бы позвонить и, не дожидаясь привета, сказать лишь одно: будь на Сенной через час. Даже не задумавшись о взглядах, я крепко взял бы тебя за руку. И лишь одни в зале, ночь напролет мы смотрели бы кино. Кинотеатры открылись неделю назад. С кем мне его смотреть, как не с режиссером?

Я хотел бы прийти к дому твоему с подсолнухом вместо пошлых роз, смеяться на улицах, танцевать в барах рок-н-ролл, подняться на крышу и познакомить со своей звездой, читать стихи, смысла которых не пойму, и, обняв, лежать всю ночь, слушая тишину, пока мы не разбили бы ее о напряженное дыхание.

Только всё это не имеет никакого чертового смысла. Потому что больше всего я хотел бы, чтобы Ты этого хотел».

И ничего не поменялось. Кроме того, что окончательно стало ясно, что я люблю его, и это меня скоро доконает.

Я напился шампанским и в четыре утра выкатил ему сообщение о том, что эти качели выглядят не по-людски, и продолжать в таком ключе я не готов. В ответ на меня опрокинулись штук двадцать коротких смсок о том, чем он был занят в тот или иной вечер, и какой свободно летящей птицей он является. Вот тебе несколько цитат:

«Он не ручной лев, как говорил мистер Тумнус».

«Я действительно не могу перезвонить, находясь в потоке. Перезванивать ли мне снова — твой выбор».

«Я ловлю моменты, моменты этой жизни и проживаю их, синтезируя свет».

«Мне нравится насыщенность. Но сейчас термометр *эмодзи термометра* полон, и меня выцеплять нужно не пинцетом, а смирительной рубашкой».

Так произошла наша первая ссора. Мы встретились через две недели — он переехал в апарт-отель и пригласил меня к себе. Я готовился к серьезному — первому после разлада — разговору в его номере с бутылкой вина и эмпатией.

Вместо этого мы сели в лобби.

— Какое роскошное место, правда? Этот отель строят финны. Тут и тренажерный зал, и бар есть.

Два часа мы провели за пластмассовой беседой об отеле, путешествиях и кинофестивалях.

В бешенстве я уехал от него, познакомился с гомофобом и напился с ним. Я стал проклинать этот гребанный распиздатый отель с бездушным стандартизированным комфортом. Возненавидел то, что, говоря о мечтах, он говорил о красивом режиссерском образе жизни, а не о сути того, что делает. Я буквально взял валик и, макнув его в черную краску, стал проходиться по всему портрету Никиты. Всеми силами я старался убедить себя, что он — не тот.

И постепенно у меня стало получаться. Его призрак растворялся, а другие мужчины становились реальнее. И даже когда вдруг он позвонил мне со словами «Я тут случайно на Рубинштейна», после которых завалился ко мне и скурил со мной косяков пять, мы просто смеялись — без драмы и двойных взглядов. Потому что мне было очевидно: это просто мимолетное веселье, коим наше общение и было для него все это время.

В новогоднюю ночь мне жутко захотелось позвонить ему и сказать, какой важной частью ушедшего гадкого года он был. И я набрал. Он не ответил — это было ожидаемо. В отличие от того, что через двадцать минут он перезвонил. Никита был абсолютно трезв, а я протрезвел тут же. Он стал сыпать комплиментами, между которых у меня не получалось вставить и слова. А потом сказал: «Ты для меня семья. И кажется, я впервые чувствую такое».

Отодрав себя от кровати первого января, я спросил у Вики, помнит ли она это.

— Ага. Ахуеть.

— Может, его пробило на новогоднюю сентиментальность?

Но тут он опубликовал сторис с моей фотографией и подписью: «Дорогой Питер. Человек, в котором Питер. Будь лучшей версией себя. Восторгай и восторженно иди за мечтой. Верю».

Улетев на Белое море, сбежав подальше, я стоял на замерзшем берегу и наблюдал, как рушатся все мои омрачающие его иллюзии. Вместе с ними разбивались и розовые очки. Все оказалось гораздо хуже, чем влюбленность и несостоявшийся роман. Я любил его по-настоящему. Его настоящего. Ускользающего, кричащего «И!», будто он вечно на съемочной площадке, вдруг появляющегося минутным фейерверком и тут же гаснущего в темном небе. Я любил его настолько, что мне просто хотелось, чтобы он горел — даже если я к этому пламени не буду иметь никакого отношения.

Поэтому, вернувшись в Петербург, я хотел услышать прямо, кто я для него, и наконец принять это. Ведь пока у нас сохранялись слепые зоны, они рождали поле для додумываний. А додумывания, в конечном итоге, портят все.

В свете красной лампы я напился его любимым розовым вином и набросился на него с клешнями рациональности.

— Что это было, Никит? Ты ко мне что-то чувствовал? Кто я для тебя?

— Да я то чувствовал, то не чувствовал. Но чувства ведь либо есть, либо нет, правильно? Наверное, есть что-то. Или нет. Я не знаю, кто ты, Денис. Ты другое. Не знаю, какое. Что ты на меня накинулся вообще? Застал меня врасплох.

— Скажи мне в глаза, что не любишь меня, — сев напротив и окончательно сойдя с ума, я молил.

Я хотел получить холодную пощечину и смириться, но не вышло.

— Про (имя бывшего) я изначально знал, что это ограниченная история. Я понимал, что в определенный момент мне станет неинтересно. У той истории уже изначально есть точка. А в этой истории у меня нет точек. И только в таких историях я задерживаюсь. Потому что это единственные истории, в которых я не могу предсказать почти ничего.

И в колонке заиграло:

If you need a little love, my friend

Come along, I will understand

If you need a little faith, my dear

Come along, I will be here

And if you need a little help that will never end

Come along and take my hand

Дело в том, что Никита — явление. Его невозможно спрогнозировать или обуздать, в лучшем случае — понять его природу. Он не станет моим парнем, другом, прошедшей любовью или каким-либо еще шаблоном. Он останется явлением, неподвластным мне, и приходящим в жизнь так же спонтанно, как летит ураган. День за днем я сидел у окна в ожидании урагана, и в итоге стал одержим им.

Тебя, режиссеров и целую стаю прочих творческих людей никогда невозможно разгадать до конца. Ваш финал всегда открыт. Вы не станете опорой, но будете вечным катализатором эйфории, боли и всего спектра человеческих эмоций. В вас опасно влюбляться. Но так чертовски хочется.