ПРОБЛЕМА ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ

При оценке вопроса о намерениях Сулеймана необходимо проявлять осторожность, поскольку источники, как правило, окрашены пристрастными мнениями, связанными с успехом или неудачей различных принцев.

Кроме того, источники содержат противоречивые сведения относительно предпочтений Сулеймана: одни утверждают, что он предпочитал Мустафу сыновьям Хюррем, другие — что он отдавал предпочтение одному из сыновей Хюррем. Согласно некоторым сообщениям, его фаворитом был Мехмед, его любимый сын, тогда как другие источники утверждают, что предпочтение отдавалось Селиму и Баязиду, когда в живых оставались только эти двое.

Наиболее вероятно, что по мере течения времени и изменения обстоятельств взгляды Сулеймана на своих сыновей и их достоинства также менялись.

Вероятно, он размышлял над вопросами, которые неизбежно встают перед любым правителем, пережившим своих предполагаемых наследников: каковы должны быть правила престолонаследия и каким образом их можно изменить в ходе долгого царствования.

Во всяком случае, попытка понять взгляды Сулеймана на проблему наследования выходит за рамки данной работы, хотя связь между репродуктивным выбором и вопросом престолонаследия помогает лучше понять место Хюррем в развитии династической политики.

Некоторые историки утверждали, что Сулейман благоволил сыновьям Хюррем и рассматривал возможность отказаться от традиции открытого соперничества между принцами в пользу своего второго сына и любимца — Мехмеда, сына Хюррем.

Однако трудно найти убедительные доказательства того, что Сулейман действительно отдавал предпочтение Мехмеду.

Когда Мехмед был отправлен из дворца в 1542 году, он получил Манису — прежний санджак Мустафы, тогда как сам Мустафа был переведён в Амасью.

Сторонники версии о том, что Сулейман отдавал предпочтение Мехмеду, указывают, что Маниса считалась самым престижным княжеским назначением, поскольку находилась ближе всего к Стамбулу. Это давало стратегическое преимущество в случае необходимости быстро занять столицу после смерти султана.

Хотя в этом доводе есть определённый смысл, на распределение санджаков влияли и другие факторы.

Традиционно Маниса была первым местом службы, куда направляли принца, вероятно из-за её относительной близости к Стамбулу и потому, что она не являлась центром, откуда велись военные кампании.

Амасья, напротив, располагалась ближе к важнейшему восточному фронту и считалась постом большего военного и политического значения.

Историк Кемальпашазаде приводит случай, который показывает, что во времена Баязида II именно Амасья могла считаться наиболее желанным назначением. Когда Мехмед Завоеватель спросил своих внуков (сыновей Баязида), кого они любят больше — его или своего отца, только Ахмед ответил, что предпочитает отца деду-султану. За это он навлёк на себя недовольство деда при его жизни, но когда Баязид стал султаном, Ахмед был вознаграждён за свою преданность назначением в Амасью.

Кроме того, перевод Мустафы в Амасью, произошедший в июне 1541 года, мог быть напрямую не связан с назначением Мехмеда в Манису, которое состоялось лишь четырнадцать месяцев спустя.

Хотя перевод Мустафы был представлен как повышение и сопровождался значительным увеличением содержания, его целью могло быть предоставление великому визирю, находившемуся в Анатолии, возможности внимательнее наблюдать за принцем во время отсутствия его отца в походе (Сулейман отправился в Венгрию в июне того года).

Какими бы ни были планы Сулеймана относительно Мехмеда, они рухнули, когда принц умер, вероятно от оспы, всего через год после своего назначения.

Скорбь Сулеймана по поводу смерти сына нашла своё выражение в роскошной мечети и мавзолее, которые он построил в память о Мехмеде в Стамбуле.

Погребение принца в столице стало ещё одним отходом от династической традиции ради любимого сына, поскольку до правления Сулеймана принцев династии обычно хоронили в Бурсе.

Два сына, умершие в немилости за предполагаемый вызов власти своего отца — Мустафа и Баязид, — были лишены этой новой чести быть похороненными в столице.

После смерти Мехмеда Сулейман, по-видимому, сохранил традицию открытого соперничества между наследниками, а не отдавал предпочтение ни Селиму, ни Баязиду перед Мустафой.

Даже если бы он предпочитал одного из сыновей Хюррем, возможностей навязать своё решение у него было немного.

К середине столетия окончательная победа Мустафы казалась весьма вероятной.

По словам историка Печеви, Мустафа был

«предметом зависти всех принцев благодаря своей славе, высоким достоинствам и образованности, а также своей щедрости, справедливости и великодушию»;

почти все воины были с ним «одного сердца и одного ума» в своей любви к нему.

Незадолго до казни принца Навагеро сообщал, что Мустафа пользовался такой огромной поддержкой, что никто не подозревал его в попытке переворота против отца; более того, он не беспокоился о своих братьях, находившихся ближе к Стамбулу, чем он сам, и даже живших во дворце.

То, что султан осознавал вероятность успеха Мустафы, отражено в разговоре, который приводит Навагеро. Когда Джихангир, постоянный спутник своего отца, выразил надежду, что его физический недостаток позволит ему избежать судьбы принцев, Сулейман ответил: «Сын мой, Мустафа станет султаном и лишит вас всех жизни».

Трудно оценить, насколько оправданной была казнь Мустафы.

Хотя усилия Рустем-паши, безусловно, сыграли важную роль в падении принца, его судьба не была исключительно результатом заговора одной политической фракции.

События недавнего прошлого, связанные с завершением правления деда Сулеймана, оставались живым воспоминанием и определяли отношения султана с собственными сыновьями.

64-летний Баязид II, уже значительно переживший обычный возраст правления, неоднократно сталкивался с вызовами со стороны своих сыновей и в конечном итоге был вынужден отречься в пользу Селима в 1512 году.

Бывший султан умер по пути к месту своего уединения в Диметоке, возможно, будучи отравленным агентами Селима, тогда как сам Селим подавлял сопротивление своих братьев самым жестоким применением закона о братоубийстве, известным в истории Османской династии.

Когда начались эти события, Сулейману было восемнадцать лет, и он был не только свидетелем, но и частью стратегии своего отца Селима.

Сорок лет спустя, учитывая преклонный возраст Сулеймана (в год казни Мустафы ему было шестьдесят лет), перспектива того, что Мустафа «отправит отца на покой» и сам начнёт войну за престол, не казалась невероятной.

Популярность Мустафы могла ещё больше усиливать эту угрозу в глазах его соперников.

Действительно, когда Мустафе было всего одиннадцать лет, люди уже, по-видимому, беспокоились о том, какую опасность активный и способный сын может представлять для своего отца.

Описав способности юного принца, его сильный характер и популярность среди янычар, Брагадин заметил:

«Говорят, что если он останется жив, то принесёт великую славу Османскому дому. Но также говорят, что если случится так, что султан проживёт долго, то неизбежно, что он [Мустафа] причинит много беспорядков».

Свержение правящего отца было поступком, окружённым двусмысленностью, запретами и одновременно потенциальной легитимностью.

Поскольку выживание дома Османа, судьба которого была неразрывно связана с судьбой государства, считалось более важным благом, чем сохранение власти отдельного султана, свержение отца могло быть представлено как добродетельный и политически оправданный поступок.

Селим обосновывал свои действия тем, что престарелый и больной Баязид оказался неспособен эффективно управлять государством и тем самым поставил под угрозу его существование, особенно учитывая успехи сефевидской пропаганды, подрывавшей верность населения Анатолии Османской династии.

Оправдание отцеубийства встречается уже в эпосе об Огуз-хане — легендарном предке центральноазиатских тюркских племён, от которых османы выводили своё происхождение. В начале мусульманской версии этого эпоса XIII века, вновь ставшей популярной среди османов во второй половине XV века, Огуз убивает своего отца и дядей, узнав, что они намереваются избавиться от него за отказ от древней религии предков в пользу ислама.

Именно возможность того, что Мустафа готовит шаг, подобный поступку Селима, и стала официальной причиной его казни.

Сторонники Мустафы якобы ввели его в заблуждение, заставив поверить, что пока Сулейман готовится удалиться в Диметоку и отказаться от трона, великий визирь Рустем полон решимости устранить принца. Поначалу султан не придавал большого значения обвинениям против Мустафы.

Согласно свидетельству очевидца, он отказался поверить обвинению Рустема в измене со стороны Мустафы. Когда падишах прочитал донесение великого визиря, он сказал:

«Не дай Бог, чтобы мой Мустафа-хан осмелился на такую дерзость и совершил столь безрассудный поступок при моей жизни! Это смутьяны, стремящиеся добиться власти для принца, которого они поддерживают, ответственны за такую клевету. Смотри же, чтобы ты никогда больше не повторял подобного и не верил столь злонамеренным измышлениям».

Тем не менее, спустя несколько месяцев Мустафа был мёртв.

Возможно, Сулейман в конечном итоге поверил в виновность Мустафы. Возможно также, что он пришёл к выводу: даже если принц и не замышлял ничего против своего отца, он всё равно мог поставить под угрозу способность султана эффективно управлять государством.

Огромная популярность Мустафы в армии, безусловно, вызывала тревогу.

Через несколько лет после смерти принца Бусбек передал разговор, в котором Рустем говорил о страхах султана перед янычарами:

«Это было время войны, когда янычары настолько вышли из повиновения, что даже сам Сулейман не мог полностью их контролировать и действительно опасался за свою безопасность».

И это не были пустые слова Рустема, поскольку он хорошо знал беспокойство своего господина. Ничего султан не боялся больше, чем скрытого недовольства среди янычар, которое могло вспыхнуть в тот момент, когда уже невозможно было бы принять какие-либо меры.

Дополнял эту угрозу беспорядков, столь же старую, как и сама организация янычар, постоянный страх того, что длительное отсутствие султана в военном походе подтолкнёт одного из его сыновей к преждевременной борьбе против своих братьев.

Показательно, что Мустафа был казнён именно тогда, когда его отец находился на пути к войне.

Даже после устранения Мустафы напряжение между оставшимися братьями — Селимом и Баязидом — продолжало сдерживать внешнюю политику Османской империи.

Как с сожалением отмечал Бусбек, смерть Баязида в 1561 году разрешила кризис престолонаследия и тем самым освободила силы султана и его советников, которые после этого смогли проводить более агрессивную политику по отношению к Европе.

Каковы бы ни были взгляды султана на этот вопрос и степень его ответственности за принятые решения, Хюррем и Рустем широко считались виновниками произошедшего.

По словам Бусбека, отставка Рустема с должности великого визиря в день смерти Мустафы была воспринята как жертва, принесённая сторонникам принца (Бусбек предполагал, что Рустем сам добился своей отставки):

«Эта перемена смягчила скорбь и успокоила чувства солдат, которые с обычной для толпы доверчивостью легко поверили, что Сулейман раскрыл преступления Рустема и колдовство его жены, одумался, хотя и слишком поздно, и поэтому лишил Рустема должности, а по возвращении в Константинополь не пощадит и его жену».

Однако менее чем через два года Рустем вновь стал великим визирем, проведя время своей отставки во дворце Михримах в Стамбуле.

Возвращение Рустема к власти, возможно, не было столь уж неожиданным. После его смещения Хюррем написала Сулейману письмо, умоляя его о милости:

«Рустем-паша — твой раб. Не лишай его своей благосклонности, мой счастливый государь. Не слушай того, что говорят другие. Хотя бы один раз поступи так ради моего раба Михримах, моей счастливой дочери, мой повелитель, ради себя самого и ради меня, твоей счастливой султанши».

Писавший в конце XVI века Мустафа Али, один из крупнейших и наиболее влиятельных османских историков, прямо возлагал ответственность за казнь Мустафы на «интриги женщин» и «обман бесчестного зятя».

Хотя он не называл этих «женщин» и этого «зятя» по имени, его читателям было очевидно, что речь идёт о союзе Хюррем, Михримах и Рустема.

Более того, во введении к своей истории Али представил этот предполагаемый заговор как символ победы разрушительных сил и как момент, с которого можно отсчитывать начало упадка империи.

Коалицию Хюррем, Рустема и Михримах также обвиняли в казни в 1555 году великого визиря Кара Ахмед-паши, устранение которого открыло путь для возвращения Рустема к власти.

По словам Али, сефевидский шах Тахмасп утверждал, что Сулейман совершил две ошибки в своих суждениях из-за «женских интриг»: казнь Мустафы и казнь Кара Ахмед-паши.

Современные османские хроники описывали Ахмед-пашу, мужа сестры Сулеймана Фатьмы-султан, как образец военных и политических добродетелей, вероятно, по крайней мере отчасти для того, чтобы усилить вину этой коалиции.

Бусбек, однако, считал его «человеком большей храбрости, чем рассудительности».

Вопрос о престолонаследии в правление Сулеймана — проблема, которой, как ни странно, уделяется мало внимания как в современных ему источниках, так и в позднейшей историографии.

Сулейман был единственным сыном, отправленным управлять провинцией, и единственным сыном, упоминаемым в современных источниках о правлении Селима.

Согласно донесениям венецианских послов 1514 и 1518 годов, султан избегал половых отношений с женщинами, чтобы у него больше не рождались сыновья.

Однако крайне маловероятно, что у Селима был только один сын, поскольку шесть его дочерей дожили до взрослого возраста.

Вероятно, другие его сыновья умерли в детстве, хотя об их смерти не сохранилось сведений ни в османских исторических, ни в генеалогических источниках.

Существует также предание, что сыновья Селима были казнены накануне похода против Ирана в 1514 году, чтобы предотвратить возможный переворот в пользу одного из них во время отсутствия в столице как самого Селима, которому предстояло идти на риск смерти в походе, так и предполагаемого наследника Сулеймана.

Какова бы ни была правда о сыновьях Селима, Сулейман, несомненно, был осведомлён об этом.

В общих чертах политика Селима заключалась в обеспечении престолонаследия через выделение одного наследника, что позволяло избежать как возможного вызова власти султана при его жизни, так и гражданской войны между наследниками после его смерти.

Этой политики придерживались и наследники Сулеймана.

Оглядываясь на XVI век, мы видим, что Сулейман оказался единственным султаном, допустившим открытое соперничество за престол.

Поэтому возникает вопрос: почему он не последовал примеру своего отца, если такая система избавляла династию и государство от огромных издержек открытой борьбы за наследство?

Следующая глава поднимает возможность того, что Сулейман мог попытаться применить изменённый вариант решения Селима к собственным сыновьям. Пытаясь ответить на этот вопрос, мы можем лишь строить предположения.

Предположим прежде всего, что решение Селима действительно включало казнь невиновных принцев.

Сулейман мог счесть такой путь слишком радикальным.

Это противоречило османским обычаям и, вероятно, вызвало бы осуждение хранителей священного закона.

В интересах сохранения целостности государства османская традиция допускала братоубийство и убийство племянников.

Однако она не распространяла этот принцип настолько далеко, чтобы ради сохранения мира для многих допускать убийство собственных сыновей султана или, в случае его неспособности править, смерть самого султана от руки одного из сыновей.

Связь между отцом и сыном в династии, образно говоря, считалась священной.

Селим вполне мог испытывать чувство вины за нарушение этого табу.

Теперь предположим, что смерть других сыновей Селима каким-то образом не была связана с насилием.

В этом случае Сулейман мог бы последовать примеру отца и принять политику предпочтения своего старшего сына, рождая других сыновей лишь как своего рода страховку на случай смерти первенца.

Тогда уже его преемнику пришлось бы расправляться с братьями, вероятно посредством применения закона о братоубийстве (именно так поступали преемники Сулеймана).

Однако проблема заключалась в том, что в таком случае сыновья Хюррем были бы принесены в жертву.

Любовь, которую Сулейман испытывал к ней, а также влияние, которым обладали она и её сторонники, по-видимому, делали такой вариант крайне трудным для осуществления.

Каковы бы ни были взгляды Сулеймана в первые годы его правления, отправив своего второго сына Мехмеда управлять провинцией, он тем самым фактически принял систему открытого престолонаследия и неизбежную в её рамках казнь всех своих сыновей, кроме одного.

Принц, обладавший собственным двором, наделялся, пусть и в ограниченной степени, властью государя и потому не мог быть без чрезвычайно серьёзных оснований отстранён от борьбы за престол.

Однако политика открытого престолонаследия не исключала того, что султан мог публично обозначить предпочтительного наследника.

Предположительно Мехмед Завоеватель отдавал предпочтение своему младшему сыну Джему, который в конечном итоге потерпел поражение от своего брата Баязида, однако подобное предпочтение на практике не имело обязательной силы.

Пытаясь осмыслить события, описанные в этой главе, необходимо учитывать ряд историографических проблем.

Начиная с правления Сулеймана источники предоставляют нам гораздо больше и более разнообразной информации.

Истории династии, написанные в XVI и XVII веках, реже представляют собой исключительно панегирические сочинения, созданные по заказу представителей элиты или специально для них.

Написанные с различных точек зрения и порой сознательно стремящиеся включить несколько взглядов на происходящее, эти труды позволяют создать более сбалансированное и многогранное представление о данном периоде. Кроме того, в XVI веке значительно увеличилось количество османских документальных источников.

Не только расширение империи и усложнение административной системы породили больше документов, но и сами эти документы имели больше шансов сохраниться, чем материалы более ранних эпох.

Документы — например, письма и платёжные ведомости — позволяют заглянуть внутрь отношений и структур (например, гарема), которые иначе остались бы для нас недоступными.

Кроме того, главным образом благодаря тому, что начиная с XVI века становятся многочисленнее посольские донесения, мы гораздо лучше знаем личности членов династии и правящей элиты, а также отношения между ними.

Поэтому одной из важнейших задач является включение современных тем событиям оценок отдельных людей в более широкий контекст политических и социальных изменений XVI века, каким его реконструируют историки конца XX века.

Если безоговорочно принимать мнения, переданные нам источниками XVI–XVII веков (как это произошло в случае с Хюррем), то мы будем знать немногим больше, чем реакцию современников на происходившие события.

Даже понимая несовершенство таких свидетельств, следует помнить, что люди воспринимали могущественных фигур вроде Хюррем и Ибрагима не просто как отдельных личностей, а как ближайших приближённых султана. Поэтому необходимо учитывать, как современники Сулеймана понимали связь правителя с государственной властью и с людьми, находившимися рядом с ним.

Перевод *velvek_public (ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ВЕК❖ОСМАН)

При копировании указывайте источник