Сочинения объединяющего ощущения
В первом эксклюзивном интервью для Удмуртской филармонии маэстро Юрий Башмет рассказал о своем чувствовании альтовых произведений Шостаковича, Шнитке и Канчели
Третий эпизод из недавней творческой эпопеи «Путь Чайковского» в Воткинске подарил Удмуртской филармонии долгожданную возможность для первого эксклюзивного интервью с Юрием Башметом. В остром цейтноте у народного артиста СССР и Героя труда России после спектакля-концерта «Евгений Онегин. Лирические отступления» и перед его вылетом в Москву времени оставалось всего на один вопрос. Поэтому в предлагаемых обстоятельствах из великого множества разнообразных вопросных вариантов филармонический журналист сделал ставку на единственный, но очень объёмный интерес, прямо или косвенно затронувший несколько знаковых фигур в отечественной музыке.
Необходимая «увертюра»
В жизни и сценической карьере Юрия Башмета было множество запоминающихся встреч, сотворчества и добрых дружб с выдающимися отечественными музыкантами. Вспомним только творческие и дружеские отношения Юрия Абрамовича со Святославом Рихтером и Мстиславом Ростроповичем…
При этом логика выбора к недавнему разговору имён трёх знаковых фигур для великой музыкальной культуры нашей большой страны потребовала необходимого объяснения.
Журналист Удмуртской филармонии руководствовался тут тремя поводами-критериями. Первый заключался в объединяющем художническом призвании – все они занимались искусством звуков, а второй – в юбилейных датах в их личных биографиях. Прошедших и предстоящих.
К наступающему в 2026-м году 120-летию Дмитрия Дмитриевича Шостаковича и к 90-летию Альфреда Шнитке и Гии Канчели, отмеченным для каждого из композиторов в минувшем и нынешнем году…
Наконец, третий критерий объяснялся характером их знаковых творений для альта.
Зашёл туда, куда нельзя было заходить…
– Какие душевные состояния и переживания вы испытываете в моменты, когда играете Альтовую сонату Шостаковича, Альтовый концерт Шнитке или Концерт для альта, хора и оркестра «Стикс» Канчели? Какие воспоминания при этом оживают в вашей памяти в эти моменты? – прозвучал тот самый «единственный», но «двухсекционный» вопрос для маэстро Башмета.
– Первое, что приходит на ум – из тех произведений, которые были посвящены мне, т.е. написаны для меня, Альтовый концерт Шнитке и «Стикс» Канчели я могу назвать как раз лучшими, – прежде чем начать отвечать на этот объемный интерес интервьюера Юрий Абрамович выдержал продолжительную паузу для размышления. – При этом Андрей Эшпай и Александр Чайковский тоже написали замечательные произведения для альта. Эти же слова можно отнести к сочинению английского композитора Джона Тавенера и великолепному, но очень трудному Концерту Софии Губайдуллиной. Который, правда, и, к сожалению, мало кто из альтистов играет (как и к альтовым произведениям Эдисона Денисова и Микаэла Таривердиева – здесь и далее прим. авт.) Что касается Сонаты для альта и фортепиано Шостаковича, то Дмитрий Дмитриевич посвятил её Федору Серафимовичу Дружинину – замечательному музыканту и моему гениальному Учителю в Московской консерватории. Так вот все три перечисленные сочинения – Шостаковича, Шнитке и Канчели объединяет одно ощущение – ощущение трагичности. Не зря же, к примеру, в финале Концерта Шнитке музыка медленно и тихо растворяется. Причём премьера этого произведения состоялась незадолго до обширного инсульта у Шнитке, после которого в течение трёх суток он находился в состоянии комы и клинической смерти. И когда в прошествии времени Альфред пришёл в себя, когда мы возобновили наше дружеское и творческое общение, я спросил композитора и друга: «Будучи в коме, ты там что-нибудь видел?!» – «То, что я там увидел – это очень страшно, и лучше я тебе ничего об этом не расскажу», – предупредил он. – «И вообще я получил этот инсульт из-за того, что в Альтовом концерте, написанном специально для тебя, зашёл туда, куда человек не имеет права заходить…»
Большое счастье Альфреда Шнитке
Дополнительная важность этого эксклюзива с Юрием Башметом для филармонического обозревателя состояла в том, что эта встреча помогала вспомнить прямую речь каждого из обозначенных нами Художников, бережно сохранённую авторами редких нынче книг и значимых монографий.
– …моя композиторская работа почти вся зависела от контакта и многочисленных разговоров с Геннадием Рождественским. Многие сочинения были задуманы в таких разговорах. Среди обстоятельств, в которых мне всю жизнь везло, это стоит на первом месте, – в одном из диалогов из частого и тесного общения с виолончелистом и искусствоведом Александром Ивашкиным делился сокровенным Альфред Шнитке и к имени прославленного дирижёра добавлял ещё несколько судьбоносных для него дружб и сотворчеств. – Я связан в творчестве с множеством замечательных музыкантов: Гидон Кремер, Олег Каган, Наталия Гутман, Владимир Крайнев, Юрий Башмет, Мстислав Ростропович… Это всегда было моим большим счастьем…
Нет музыки трагичнее на свете…
– Если говорить о Сонате Шостаковича, то это сочинение оказалось для Дмитрия Дмитриевича последним (ор. 147). Вскоре после того, как он написал эту музыку, то ушёл из жизни, – в своем монологе Юрий Башмет двигался дальше по предложенному списку. – Причём в финале этой Сонаты, вульгарно говоря, есть одна интересная попевка. Играя эту Сонату со сцены много раз, я очень долго не мог понять, что же напоминает мне эта музыкальная фраза. И когда впервые мне посчастливилось продирижировать «Дон Кихота» Рихарда Штрауса, а я очень люблю эту симфоническую поэму для виолончели, альта и оркестра, то ко мне, наконец, пришло понимание, что процитировал в своей Сонате Шостакович. Тогда меня осенило: «Это же основной лейтмотив из поэмы Рихарда Штрауса!» Попытайтесь осознать, что это означает? – неожиданно Юрий Абрамович предложил собеседнику поразмышлять над версией этой звуковой аллюзии.
– Как мне думается и чувствуется, это означает концентрированный и метафоричный взгляд ДДШ на человеческий мир и на свою жизнь, – предположил журналист. – По сути, Дмитрий Дмитриевич сравнивал её с жизнью Рыцаря печального образа, который на протяжении своего существования не мог принять и безуспешно боролся с несоответствиями между собственными идеалами, фантазиями, представлениями о жизни и её реалиями. Это же метафора о бессмысленности человеческого бытия. Если это рассматривать с христианской точки зрения, то это роман о суетности и бренности земной жизни. Как-то так…
– Может быть и так… Тем более, что кроме цитаты из поэмы Рихарда Штрауса в своем последнем произведении Шостакович сделал аллюзию на одну из Сонат Бетховена. На Четырнадцатую, на ту, что называется «Лунной». В самом конце в Сонате Дмитрия Дмитриевича «зависает» аккорд, который как будто сообщает слушателям: «Я рассказал вам о своей жизни». И здесь совершенно неожиданно у альта тянется ми бекар, а рояль играет по белым клавишам соль-до, соль-до. И получается чистый до мажор, но трагичней музыки в мире я не знаю… Вот какие самые разнообразные состояния и переживания я испытываю в подобные моменты…
ДДШ, озарённый светом вечности
Замысел Сонаты для альта и фортепиано возник у DeSCH весной 1975 года. Слушая альтовые сонаты своего друга Моисея Вайнберга и Григория Фрида и вспоминая содержание разговоров с Фёдором Дружининым, Дмитрий Дмитриевич, вне всякого сомнения, был прекрасно осведомлен об удивительных сольных возможностях струнного инструмента – не просто благородного и свободного, но ещё и обладающего великолепным тембром.
Менее чем за полгода до предполагаемого авторского концерта, который должен был пройти в конце сентября в Малом зале имени Глинки Ленинградской филармонии, и посвященному предстоящему 69-летию, композитор составил его программу, включив в неё три сонаты. Виолончельную, увидевшую свет в предгрозовом для города на Неве и всего Советского Союза 1934-м, Скрипичную, появившуюся в 1968-м – завершавшем короткий Оттепельный отрезок в истории СССР, и… как раз Альтовую.
Ещё не написанную, но зато с твёрдыми намерениями к звуковому и смысловому воплощению этой задумки. Несмотря на тяжёлую и уже необратимую болезнь, которая не только мучила нестерпимыми болями, но уже разрушала организм человека – величайшего Художника ХХ века, гуманиста и сильную до стоицизма личность со слабым типом нервной системы. Именно художнической нервной системы.
Альтовую сонату Дмитрий Дмитриевич писал в Репино – в коттедже №20 в Доме творчества композиторов под Ленинградом и 5 июля 1975 года поставил точку в партитуре.
Ровно через месяц – 4 августа – Шостакович закончил корректуру рукописи, подготовленной к печати, а 9 августа композитора не стало…
– Жить всегда хорошо, – по отзывам очевидцев, ДДШ любил повторять это заключение и в игре слов с иронией прибавлял. – И хорошо – уметь хорошо жить…
– Дмитрий Дмитриевич сумел отодвинуть смерть, чтобы успеть дописать последние такты так много рассказавшей о любви и жизни Альтовой сонаты, – напишет позже Бетти Шварц – журналистка, которая дружила с композитором и делала краткие дневниковые записи их разговоров. – «Так уходили из жизни герои античности – озарённые светом вечности», – вспоминал ученик Шостаковича Кара Караев.
Пожелание альтиста от зависти к пианистам
– Когда Гия Канчели сочинял «Стикс», то спрашивал меня о моих пожеланиях, – в этом исключительно ценном для Удмуртской филармонии обозрении Юрий Башмет приступил к кульминационной части. – И я ему сказал: «Гиечка! Скажу честно, я завидую пианистам, которые в финале почти каждого сольного произведения играют громко и быстро, публика сразу одаривает музыканта аплодисментами, и кругом один успех! Поэтому, если можно, то финал лучше сделать не тихо, и не медленно». А вот Соната Шостаковича и Концерт Шнитке – они как раз такие – тихие и медленные, сопровождающие в звуках уход человека из жизни. Там даже не полутона, а четверть тона. У Шнитке решения нет, а у Шостаковича всё очевидно – это философская картина ухода человека через до мажор. «Так что лучше, если «Стикс» у тебя будет завершаться эффектно!» – пожелал я. – «Хорошо, Юра, я тебя понял», – кивнул мне композитор. И в самом конце в «Стиксе», когда уже нет звуков, нет высоких нот, а идёт шумовой эффект «ш-ш-ш», и вдруг абсолютно внезапно солист, хор и оркестр давали одну короткую ноту на фортиссимо, и после этого зал взрывался в овациях…
Доля правды Гии Канчели
– Вы очень любите так называемые динамические перепады, резкие переходы от очень тихого к очень громкому. Почему? – в интервью с Гией Канчели десятилетней давности справедливо подмечал и спрашивал музыкальный критик и журналист Алексей Мунипов.
– Я придумал шуточный, немного габриадзевский ответ, – композитор имел в виду Резо Габриадзе – друга, драматурга и сценариста, вместе с которым работал над любимыми миллионами зрителей ироничными и точными комедийными и сатирическими фильмами Георгия Данелия. – Когда я чувствую, что публика может заснуть, я её привожу в сознание громкими эпизодами. А потом опять усыпляю. Это шутка, но в ней может быть и доля правды. Но если говорить серьёзно, то, наверное, это связано с тем, что происходит вокруг…
Текст: Александр Поскребышев;
Фото: Руслан Хисамутдинов.