Открывая новые пространства

Тяготея к романтической музыке, Константин Хачикян стремится расширять свои пианистические горизонты

Во второй половине 87-го филармонического сезона в столице Удмуртии выступили сразу трое лауреатов XVII Международного конкурса имени Чайковского. Этот своеобразный гастрольный сет молодых музыкальных дарований в январе открывал Михаил Усов, в апреле продолжил Константин Хачикян, а в день рождения Петра Ильича 7 мая вершил Равиль Ислямов. Если первый из них уже был героем портретной публикации от Удмуртской филармонии, то его скрипичному коллеге еще предстоит это сделать. Пока же главным действующим лицом мы сделали московского пианиста, который впервые в карьере выступил на родине Чайковского, утончённо и незабвенно сыграв фортепианный концерт Скрябина, а на «бис» сделал роскошный подарок меломанам Прелюдией ре мажор Рахманинова.

Его любимейшая Пятая соната

Напомним, что для своего творческого дебюта на родине Чайковского Константин Хачикян откликнулся на оригинальную просьбу организаторов Рахманиновского фестиваля сыграть на событии в честь Сергея Васильевича… единственный и чудный фортепианный концерт Александра Николаевича Скрябина. Рахманиновского однокашника сначала по классу Зверева, затем в Московской консерватории, но полного его антипода, как психотипу, так и по композиторскому письму, образу мыслей, интересам и взглядам на окружавших людей и окружающий мир.

– Если рассматривать моё отношение к двум великим личностям, то как пианист мне однозначно ближе Рахманинов. Потому что если бы Скрябин не был выдающимся композитором, то трудно было бы им восхищаться именно как исполнителем в той мере, в которой можно восхищаться пианизмом Рахманинова. Даже если бы пианизм оставался единственной ипостасью Сергея Васильевича, – выбрав высокую меру откровения для первого эксклюзивного интервью Удмуртской филармонии, заговорил желанный ижевский гость. – При этом среди всей мировой фортепианной музыки Этюд № 5 до-диез минор из 42-го опуса Скрябина я считаю самым гениальным среди всех этюдов, когда-либо написанных композиторами, а его Пятую сонату назову моим любимейшим произведением для сольного рояля! Она стоит на границе, от которой последовал уход автора от тональностей в привычном их понимании. Если в Пятой сонате тоника и доминанта еще ощущались, и она хотя бы косвенно относилась к эпохе романтизма, то в более поздних сонатах ничего этого уже не было. Пятая соната у Скрябина ещё стояла на некой романтической опоре, но всё равно уже представляла собой гибрид, когда этого композитора надо было воспринимать уже как подлинного новатора. Замечу, что как исполнитель я больше всего тяготею к романтической музыке в максимально широкой трактовке этого термина, и поэтому для того, чтобы играть поздние сонаты Скрябина, которые тоже очень интересны для меня, потребуется время. Признаться, я очень хочу, чтобы когда-нибудь мои руки дошли до них. Наверное, в большей степени это будет для меня открытием нового пространства, но тем не менее, я не уверен, что во временной перспективе они станут теми творениями, к которым мне захочется раз за разом возвращаться с искренней радостью…

Две вершины в жанре фортепианного концерта

– С другой стороны, учитывая то, что на Рахманиновском фестивале в столице Удмуртии я сыграл концерт Скрябина, как бы это странно сейчас ни прозвучало, фортепианные концерты Рахманинова я люблю больше, потому как, на мой взгляд, они гораздо более совершенны в плане ансамблевого взаимодействия между роялем, солистом и симфоническим оркестром, – Константин Хачикян продолжил свой увлекательный монолог. – Даже в Первом рахманиновском юношеском концерте, особенно в его первой редакции, уже видны ростки гениальности этого композитора. Несмотря на то, что в тот момент его композиторский язык и манера написания музыки ещё окончательно не сформировались. Ну а Второй и Третий концерты Рахманинова я назову двумя вершинами жанра во всей истории мировой музыкальной культуры. Четвертый рахманиновский концерт, кстати, тоже. Потому что при всей сложности ансамбля в этой музыке, если её играть на высоком исполнительском уровне, она открывает для артистов и для публики невероятные краски вместе с новыми жанровыми гранями, которые отсутствуют в скрябинском фортепианном концерте. Хотя и без них эта музыка у Александра Николаевича Скрябина тоже совершенно фантастическая, прощающая все авторские просчеты, возникающие опять же при взаимодействии солиста с оркестром. Что касается личностных особенностей двух разных гениев, то мне представляется, что при всей своей художнической гениальности, при том, что каждый из этих композиторов общался с природой, космосом или Богом, Рахманинов всё-таки больше походил на обычного человека, чем Скрябин. Он в большей степени, образно говоря, твёрдо стоял на земле. Стоял двумя ногами, т.е. не был оторван от реалий, и играл на рояле с использованием понятных выразительных средств, владея ими на совершенно недостижимом для других уровне. Но в любом случае нам было понятно, как это работало. В отличие от Скрябина, когда становилось абсолютно неясно, как он играет, и уж тем более, почему этот человек так слышит, чувствует и видит музыку в сочетании с цветом и светом, учитывая его синестезию. Так что, если превратить тему нашего общения в дурацкий вопрос – «С кем бы вы при возникшей возможности предпочли встретиться и поговорить?» – я бы выбрал Рахманинова. Однозначно!

Восприятие создаваемого

– Разводите ли вы по разным сторонам, вне всяких сомнений, поразительную, порой невероятную музыку Скрябина и его спорные философские концепции? – после монологической речи пианиста вступил интервьюер, переведя разговор в диалоговый режим.

– Скорее всего, да. В принципе я стараюсь воспринимать великих творческих людей по тому, что они создавали, а не по тому, чем они занимались в свободное от творчества время, – с многозначительной улыбкой, присущей карьерным дипломатам, произнёс Константин Хачикян. – И скрябинские идеи мессианства, в который он ставил себя выше Создателя, и раньше проходили мимо меня, и сейчас тоже проходят мимо. Я предпочитаю углубляться в великую музыку, и мне думается, что ценность Скрябина для мира искусства состоит именно в этом, а не в его странных философских идеях. Хотя кто знает, может быть, в этом кроется недостаток моего подхода к столь противоречивой фигуре как Скрябин.

Две точки зрения без противоречий

Любопытно, что при поступлении в Московскую консерваторию и по окончании alma mater, Константин Хачикян играл одну и ту же прелюдию, и фугу Баха из «Хорошо темперированного клавира».

– В прошествии времени как бы Вы оценили собственную пианистическую эволюцию на фоне своего же исполнения этого сочинения?

– Мне придется немного расширить временные границы в вашем вопросе, потому что эту же самую прелюдию и фугу я играл через четыре года после выпуска из Московской консерватории на XVII Международном конкурсе имени Чайковского в июне 2023 года, – сказал пианист и рассмеялся. – Сравнивая первые свои исполнения, боюсь, мне пришлось бы брать в руки микроскоп, чтобы обнаружить какие-то различия в исполнении. Что касается игры этой прелюдии и фуги на конкурсе Чайковского, то хочется верить, что у меня это получилось чуть лучше. Как никак в один из периодов после выпуска из консерватории я обращал своё внимание на барочную музыку, играл сонаты Скарлатти, сочинения Рамо и два концерта Баха. Поэтому-то в исполнении мной прелюдии и фуги из «ХТК» («Хорошо темперированного клавира» – прим.автора) летом 2023 года уже были видны и слышны отличия. Это было менее механистично и даже с появлением минимальных исполнительских идей.

– А ведь я неспроста задался этим вопросом, – признался интервьюер, намекая на то, что в большой музыке существуют полярных мнения по поводу того, в каком возрасте исполнителю лучше обращаться к тем или иным произведениям.

Приверженцы первого суждения утверждают, что музыканту надо спешить успеть сыграть очень много музыки именно в молодости, потому что в зрелости и «в периоде поздней взрослости» она грозит ему не покориться.

А вот адепты второго соображения рекомендуют не торопиться брать в свой репертуар опусы, до которых надо сначала дорасти личностно, созреть до них, и лишь тогда это обращение окажется гораздо более убедительным и уместным с художнической точки зрения.

– А вы знаете, я не нахожу противоречия между этими двумя точками зрения, и согласен с обеими, – симпатично усмехнулся Константин Хачикян в реакции на этот замысловатый интерес. – Надо стараться многое успеть сыграть по причине того, что выученное в молодости обычно гораздо дольше остается в твоих руках. Поэтому в моем репертуаре есть музыка, которую я могу сыграть в условном выражении «хоть завтра». В основном это относится как раз к тому, что я выучил в юности и молодости – главным образом к фортепианным концертам. При этом соглашусь с тем, что в обращении к определенным пластам в музыке исполнителю не стоит торопиться, потому как в своей жизни ему надо многое пережить, чтобы понять их.

– Не стану требовать от вас конкретизации в примерах, а просто проведу линию ваших репертуарных интересов от Баха и Моцарта через Шопена к Скрябину и Рахманинову.

– Действительно, когда я начал заниматься музыкой с нотами, а не на слух, то в первое время моим любимым композитором был Бах. Затем у меня возник период обожания моцартовской музыки, потом был момент увлечения творениями Шопена, и постепенно я пришел к произведениям Рахманинова и Скрябина.

– Быть может к Скрябину Вы вышли как раз через Шопена? Воспользуюсь здесь словами Бориса Асафьева, написавшего, что «стихия шопеновского пианизма получила ренессанс в творчестве Скрябина». А Вы как чувствуете и думаете?

– Можно вполне согласиться с этим советским музыкальным критиком и композитором, потому что ранний Скрябин – в первую очередь наследник Шопена. Из всех, кто был после Шопена, Скрябин стоит ближе всех к нему. Хотя даже в позднем Скрябине можно услышать некую общность между польским и русским романтиками. Разумеется, мы никогда не узнаем, как Шопен играл на рояле, но мне кажется, что в их пианизме тоже можно было найти схожие черты. Но это всего лишь моё предположение.

– Тем и хороша великая музыка, позволяющая нам допускать и выносить самые широкие предположения о ней…

Читал с листа, «читая» с Листа…

С десяток лет назад в биографии Константина Хачикяна возник эпизод, связанный с редкой для творческого человека возможностью попробовать себя в другой эстетике.

В музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко тогдашний студент Московской консерватории не только подрабатывал в качестве концертмейстера в балетном классе, но и прямо на сцене аккомпанировал артистам в двух репертуарных спектаклях.

В пластической постановке «В ночи» молодой музыкант исполнял четыре «Ноктюрна» Шопена, а в балете «Маргарита и Арман» играл Сонату Листа.

– Только не сольно, а по задумке постановщика я играл её с оркестром, и это прозвучало вовсе не абсурдно, – усмехнулся Константин Хачикян. – По моим ощущениям спектакль, поставленный на сюжет вердиевской «Травиаты», получился очень удачным. И Соната Листа была настолько метко подобрана под драматургию постановки, что местами у меня создавалось ощущение, что великий венгерский композитор целенаправленно писал эту музыку под известный оперный сюжет по мотивам романа Дюма-сына «Дама с камелиями».

– Столь необычные для концертирующего пианиста практики позднее наверняка обогатили ваш пианизм?

– Должен сказать, что я ничуть не пожалел об этой работе. Во-первых, я узнал много музыки и получил серьёзный опыт чтения с листа и игры по клавиру. На мой взгляд, многие не понимают истинную суть игры оркестровых переложений, когда твоя задача состоит совсем не в том, чтобы озвучить все написанные ноты в ущерб ритму и тембральным краскам, а в том, чтобы максимально близко сыграть к оркестровому звучанию. Кстати, как заметил кто-то из моих знакомых, это пошло мне на пользу, потому как играя в спектаклях, я якобы получал возможность «держать себя в узде», воспитывая внутреннюю музыкантскую дисциплину. Хотя, я не уверен в этом…

Руки в полном попадании в правду

Назвав в начале этого интервью Этюд №5 Скрябина в качестве сокровенной фортепианной музыки, Константин Хачикян невольно помог филармоническом журналисту в завершении разговора провести любопытную тематическую лигу к… Этюду №2 Шопена. Точней, в закавыченном его выражении – к «Этюду №2».

Речь ведем о фильме с таким названием, где в прямом смысле слова играл не Константин Хачикян, а исключительно его руки. Как и в ещё одной киноленте. Вернее, в сериале «Экзорцист», который ушел в телевизионный прокат под вывеской «Комплекс бога».

– Безусловно, эта работа была мне очень интересна, – не стал скрывать незаурядный столичный пианист. – Тем более, что первоначально я даже не мог себе представить специфику амплуа дублера в кино. Особенно это относится к моему участию в съемках в фильме «Этюд №2», когда мне посчастливилось увидеть увлекательную обратную сторону киноиндустрии. Можно сказать, что у меня получилось погрузиться в самую настоящую «раскадровку», когда я пошагово узнавал процесс создания кинокартины. Мне пришлось дублировать актера, который играл роль пианиста. Всё-таки научить в цейтноте человека далекого от музыки органично играть на музыкальных инструментах крайне сложно. К тому же помимо пианистического дубляжа я выполнял функции ещё и консультанта, указывая членам съемочной группы на возможные ляпы, чтобы в конкретном кадре и в отснятом материале по моему профессиональному профилю было полное попадание в правду… И мне импонировало, что к моим советам режиссёр и оператор внимательно прислушивались.

ТЕКСТ: Александр Поскрёбышев;
ФОТО: Руслан Хисамутдинов.