Новые ключи для Александра Ключко

В Пятом — «Египетском» — фортепианном концерте Сен-Санса в февральской программе Государственного симфонического оркестра УР солировал Александр Ключко. В очередном интервью для Удмуртской филармонии столичный пианист раскрыл личное чувствование сочинения французского композитора, вспомнил парижский класс Рены Шерешевской и её абсолютно разных в своём пианизме учеников, поделился рефлексиями по поводу XVII конкурса Чайковского, рассказал о недавнем дебюте за дирижёрским пультом и… перечислил названия фильмов, которые, на его взгляд, помогают человеку двигаться сквозь тёмные времена к свету…

«Египетский» концерт без «египетской» конкретики

Несколько лет назад юный тогда Александр Ключко в течение двух сезонов обучался в Высшей школе музыки имени Альфреда Корто в Париже, и в разговоре о Пятом концерте Сен-Санса без мсье Корто было не обойтись. Точней, без его литературных трудов о фортепианном искусстве.
— Ясность, уверенность, элегантность — вот качества, необходимые для исполнения фа-мажорного концерта Сен-Санса, — писал в сборнике «Курс интерпретаций» знаменитый французский пианист, педагог и литератор.
— Думаю, что Корто абсолютно прав, и к его набору качеств для исполнения «Египетского» концерта я добавил бы важность ансамблевого взаимодействия солиста с оркестром, — откликнулся Александр Ключко и пояснил мысль. — Всё дело в том, что для музыки Пятого у Сен-Санса характерна полётность, и именно это свойство грозит обернуться для пианиста опасностью того, что он может легко «распасться», разойтись с оркестром. Нельзя сказать, что фа-мажорный концерт наполнен драматическим или философским содержанием, и потому, думаю, что для исполнения этого произведения понадобится ещё и лёгкость. Как и способность давать и получать удовольствие от этой красивой музыки…

Существительное «лёгкость», которое употребил в своей речи музыкант, напомнило подробности недавнего разговора с Антоном Шабуровым (опубликуем его чуть позже), в котором маэстро размышлял о «поверхностности» взгляда западных композиторов в изображении звуковых восточных картин, что объединяло музыку, выбранную в программу, представленную в Ижевске 2 февраля.
— И в концерте Сен-Санса это свойство, пожалуй, заметнее всего, — солист опосредованно соглашался с автором программной идеи. — По сути, намёки на Восток у Сен-Санса есть только во второй части. Причём в ней отсутствует какая-то «египетская» конкретика, а сохраняются некие размытые ориентальные мотивы — тот же дважды гармонический мажор, к которому нередко обращались композиторы, изображая восточный колорит. И на этом у Сен-Санса, собственно, и заканчивается вся характерность Востока.

В точном повторении слов Сен-Санса

Наверное, хорошо понимая это, большой путешественник Камиль Сен-Санс намеренно не оставил указаний на образы.
— Не могу отнести себя к тому типу музыкантов, которые ярко визуализируют образы исполняемой ими музыки, но в первой части Пятого у Сен-Санса я чувствую пасторальную картину — прекрасный, но довольно скудный в своей однообразности и красках пейзаж. Во второй части я всё-таки ощущаю таинственность и монументальность, которые выражают собой знаменитые египетские пирамиды и загадочный Сфинкс, а финал — это уже глубоко французская музыка, яркая и не перегруженная излишним трагизмом. В прошлом сезоне я играл Концерт Пуленка, и его финал напомнил мне заключительную часть сен-сансовского творения — изобретательное скерцо, в котором сама форма и пианистическая фактура, как мне кажется, превалируют над содержанием, — завершая обозрение фа-мажорного опуса Сен-Санса за номером 103, сказал Александр Ключко.

Не могу быть уверенным наверняка, знал ли гость столицы Удмуртии о рассуждениях самого Сен-Санса на этот счёт, но, в сущности, он полностью повторил то, что можно обнаружить в записках французского романтика.
— Нужно остерегаться всякого преувеличения. Искусство — в первую очередь форма. Поиски оригинальности смертельны для искусства. Важнее искать чистоту стиля и совершенство формы, — объединив несколько отрывочных фраз Сен-Санса, мы получили удивительное совпадение авторских соображений и слышания исполнителя.

Абсолютные самодостаточные высказывания Бетховена

Интересно, что если тот же господин Корто в ряд лучших фортепианных концертов Сен-Санса выводил Второй, Четвёртый и Пятый, то Александр Ключко «сокращает линейку» до двух номеров — Второго и Пятого.
— Пятый Сен-Санса я выучил по предложению маэстро Шабурова и работал над этим концертом с неподдельным интересом. Несмотря на это, Второй концерт остаётся для меня ближе, — без раскрытия подробностей сообщил Саша и получил вопрос о… Бетховене.

А всё потому, что вскоре после выступления в столице Удмуртии Александр Ключко сыграл в Москве — 6 февраля в Концертном зале имени Чайковского — Пятый фортепианный концерт Бетховена, и в «кабалистике» цифры 5, как и в поклонении Сен-Санса гению своего немецкого предшественника, можно было поискать явные или скрытые знаки и символы.

— Не искал бы здесь прямых или косвенных аналогий, — сразу предупредил пианист. — Второй концерт Сен-Санса для меня остаётся безусловным шедевром, а вот остальные его концерты не настолько ровные и, скажу прямо, менее значимые для мировой музыкальной культуры. На контрасте с ними у Бетховена каждый (!) из его пяти фортепианных концертов является абсолютно самодостаточным высказыванием, отражающим его творческие поиски в разные временные периоды.

— Пятый бетховенский концерт давно находится у вас, как говорят пианисты, «в пальцах», — произнёс журналист Удмуртской филармонии и попросил собеседника отреагировать на одну любопытную мысль из эссе Милана Кундеры «Нарушенные завещания».

В этом потрясающем литературно-философском труде — в главе «Творения и пауки» — чешский и французский прозаик вспоминал один из уроков музыки, который он получил в родном Брно в отрочестве от неназванного композитора.

— У Бетховена есть много на удивление слабых пассажей. Но именно эти слабые пассажи придают ценность сильным пассажам. Это словно лужайка, без которой мы не смогли бы любоваться растущим на ней прекрасным деревом, — приводил метафору этот неизвестный музыкант, который во время Второй мировой войны был вынужден носить на тёмной одежде жёлтую звезду, а вскоре был отправлен в концлагерь…

— Если говорить непосредственно о Пятом фортепианном концерте Бетховена, то в нём нет слабых мест! — отталкиваясь от цитаты Кундеры, отозвался Александр Ключко. — И его я воспринимаю как пример полного доминирования формы над содержанием. Скажу больше, прослушивание и исполнение этой музыки дают ощущение её совершенства, благородства и возвышенности и представляются мне гораздо важнее музыкального материала. У Бетховена этот концерт не самый богатый в проявлении композиторской фантазии, но по силе воздействия на мысли и чувства человека для меня он стоит особняком.

— Как и поздние бетховенские фортепианные сонаты? Можно ли тут найти аналогии?
— Наверное, можно. Тем не менее если сравнивать, то последние пять сонат Бетховена мне больше напоминают его Четвёртый концерт для фортепиано с оркестром. А вот Пятый ассоциируется у меня с сонатами более раннего периода — с Двадцать первой до Двадцать седьмой…

Ищущий педагог в сотворчестве с учениками

Прикоснувшись к творческой сокровищнице великого немецкого композитора, интервьюер «вернул» разговор на французский «манер». Тем более что в январском выпуске авторской программы Ирины Никитиной «Энигма», которая выходит в эфир на телеканале «Россия. Культура», Александр Ключко рассказывал о своей учёбе в классе парижского педагога Рены Шерешевской.

Однако чтобы не повторяться в темах беседы, филармонический журналист нашёл «другой вопрос».

— Как вы думаете и чувствуете, в чём состоит природа разности пианизма учеников Рены Мидхатовны? Педагог один, а игра Люки Дебарга и трёх Александров — Канторова, Слободяника и Ключко — разнится!

— По моим ощущениям, это происходит из-за того, что Рена Мидхатовна никогда не предлагает своим ученикам готовых пианистических решений. И это происходит потому, что она сама продолжает находиться в постоянном творческом поиске, продолжает сомневаться, продолжает пробовать разные варианты и при этом не устаёт повторять, что она вполне может ошибаться. Могу вспомнить огромное количество уроков, когда спустя неделю после предыдущего занятия я приходил в класс, играл приготовленную музыку, а у Шерешевской к тому моменту возникала диаметрально противоположная трактовка. «Рена Мидхатовна! Но ведь в прошлый раз вы говорили, что…» — я пытался апеллировать и напоминал ей о наших прежних договорённостях. — «Саша! Значит, тогда я была не права», — признавала педагог, поменявшая мнение и совершенно открытая к дальнейшему взаимодействию и сотворчеству с учеником. К тому, чтобы искать и уметь находить новые ключи к прочтению взятого для изучения материала. Потому как по ходу урока, который Шерешевская всегда проводит детально и оставляет большое количество заметок в нотах, как правило, бывает сложно добиваться быстро желаемого результата. А вот когда ты много позанимался самостоятельно и возвращаешься в класс с собственными вариантами решений, то, услышав их в твоём исполнении и если они звучат убедительно, Рена Мидхатовна может пересмотреть свою первоначальную концепцию и интерпретацию.

Прыжки в водовороты гастрольной жизни

— Саша! В «Энигме» в общении с ведущей обстоятельно затрагивалась тема вашей личной конкурсной истории. В то же время был полностью обойдён вниманием краеугольный эпизод с вашим участием в XVII Международном смотре имени Чайковского в Москве. Это было сделано нарочито? Неужели время не вылечило душевные раны, когда в июне 2023 года эксперты жюри не пропустили вас в решающий — третий — тур?

— Знаете, в программе Ирины Анатольевны мы говорили больше о моих конкурсных успехах, — улыбнулся Александр Ключко, который за год до неудачи на Tchaikovsky Competition стал обладателем первой премии на I конкурсе пианистов, композиторов и дирижёров имени Рахманинова в столице России. — Что касается конкурса Чайковского, то с той поры я прошёл продолжительный внутренний путь, когда поначалу в течение достаточно длительного времени считал свой результат несправедливым решением. Зато сейчас я понимаю и убеждён в правильности возникшей тогда ситуации. Мне не надо было настолько сильно давить на себя, потому что с момента победы на Рахманиновском конкурсе миновал всего один год, и моя подготовка к конкурсу Чайковского была не такой, какой могла и должна была быть. Успех на конкурсе Рахманинова окунул меня в какой-то невероятный водоворот концертной жизни, и тогда за один сезон я сыграл около восьмидесяти концертов! Притом что ещё не умел правильно распределять своё время. Поэтому, повторись эта история сейчас, очень многие вещи в подготовке я выстроил бы по-другому. Даже с точки зрения представленной программы, которая, если оглядываться назад, во втором туре была у меня несколько перегруженной. Всё-таки мне надо было заранее понимать, что, когда ты довольно внезапно восходишь на серьёзную вершину, когда тебе необходимо учить по шесть–семь фортепианных концертов за сезон и давать до десяти–одиннадцати выступлений в месяц, то о какой-то осознанной и выстраданной подготовке к такому важному событию, как конкурс Чайковского, не представляется возможным.

— Эта история для вас вполне может повториться в недалёкой временной перспективе, — обозреватель намекал на то, что в ближайшем будущем в летописи конкурса Чайковского, несмотря ни на что, может открыться восемнадцатая глава.

— Никогда не говори никогда, — усмехнулся гость малой родины Чайковского. — Просто после недавнего конкурса в Японии я решил взять паузу в участии в других музыкальных испытаниях и хочу сосредоточиться на других творческих целях, развиваясь в музыке без неизбежного спортивного напряжения, вызванного очередным надвигающимся соревнованием. Да и загадывать наперёд, когда ныне горизонт планирования остаётся очень коротким, вряд ли правильно и благоразумно.

Дирижёрская палочка не уведёт от рояля

— Можете уточнить, в чём конкретно вы ощущали перегруженность вашей программы второго тура? — журналист говорил о «чемпионате мира по музыке» с именем Петра Ильича в титуле, когда во втором туре Александр Ключко со сцены Большого зала Московской консерватории сыграл четыре трансцендентных этюда Листа, Скерцо из Шестой симфонии Чайковского в транскрипции Самуила Фейнберга, Вариации си-бемоль мажор Шимановского и Вторую сонату Рахманинова.

— Думаю, что, если оценивать всю программу в целом, то главная моя проблема состояла как раз во Второй сонате Рахманинова. Вернее, в моём исполнении она оказалась наиболее слабым звеном, — слышать это признание от пианиста, который не скрывает своего трепетного отношения к музыке Сергея Васильевича, было довольно неожиданно.

Между тем рахманиновская фигура позволила удачно перекинуть арку к недавнему дебюту Александра Ключко как дирижёра, когда пианист встал за пульт камерного ансамбля Musica Viva Александра Рудина в программе музыки Моцарта.

— Рахманинова тяготило то, что он разрывался между «двух огней», в которых помимо композиции и исполнительства у него «горело» дирижирование, а до эмиграции — ещё педагогическая и общественная деятельность. Для чего вам понадобилось взять в руки дирижёрскую палочку?

— В первую очередь это, конечно, богатство репертуара в стремлении, что называется, «потрогать руками» великую музыку. Музыку, которую при всём уважении к искусству фортепианной транскрипции на рояле исполнить нельзя. Это стремление у меня было давно, но примерно пару лет назад я наконец-то почувствовал, что мой персональный тайм-менеджмент стал качественнее, и теперь я могу посвящать больше времени дирижированию. Хотя совсем не знаю, что из всего этого в итоге получится. Потому что обучение дирижёрскому искусству чрезвычайно трудоёмкое и в реальности требует очень много времени и глубокого погружения. Сейчас я делаю первые шаги в этом направлении и делаю их с большим любопытством, при этом с большим волнением смотря на то, что будет дальше… Желание продолжать заниматься дирижированием профессионально у меня сохраняется, но я совершенно точно могу сказать, что даже если я буду делать какие-то успехи на данном поприще, то я ни в коем случае не стану отходить от рояля.

«Ходите, пока есть свет…»

Выбирая тему для завершения этой встречи, журналист держал в уме другое любопытное признание пианиста.
В одном из интервью, рассказывая о Третьем концерте Сергея Прокофьева, Александр Ключко нашёл созвучия этой музыки с… культовым сериалом Дэвида Линча «Твин Пикс».

— Саша, буду крайне признателен, если перечислите ваш киноряд, который предложите меломанам к обязательному просмотру.

— Сразу скажу, что Дэвид Линч является одним из моих любимых кинорежиссёров, и знакомство с его фильмами для меня началось в пятнадцатилетнем возрасте. Причём ассоциации с музыкой Прокофьева в моём сознании возникали из каких-то временных ощущений, а не прямых связей. Работая в тот момент над прокофьевским Третьим, по вечерам я смотрел «Твин Пикс» и другие картины Линча. Если же говорить о кинолентах, которые я посоветовал бы посмотреть поклонникам музыки, то обязательно назову «Осеннюю сонату» Ингмара Бергмана, «Меланхолию» Ларса фон Триера, вне всякого сомнения, «Зеркало» Андрея Тарковского, анимацию «Сказка сказок» Юрия Норштейна и, пожалуй, «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна.

— Поразительная линейка, но с очевидным преобладанием пессимистичного взгляда на окружающий нас мир. Хотя какие времена, такая и музыка, и кино.

— В таком случае, чтобы людей не «грузить мраком», добавлю к этому списку ещё и «Фантазию» Уолта Диснея, потому что в этом мультипликационном фильме, наверное, одни из лучших визуальных образов, которые могут быть положены на музыку.

— Ну и мы не забываем о том, что даже в великой и самой мрачной музыке XX века и нынешнего столетия движение всё равно упорно идёт к светлой полоске.

— Полностью соглашусь с вами! — эмоционально отреагировал Александр Ключко. — Совсем недавно впервые я сыграл Квинтет Альфреда Шнитке, и после всех ужасов, происходящих в музыке на протяжении всего произведения, в финале появляется внезапный свет, оставляя нам добрую надежду на лучшее…

Однажды современник Шнитке — величайший отечественный философ Мераб Мамардашвили — произнёс короткую, но полную концентрированного смысла фразу.

— Всегда Восток, но иногда бывает Запад, — в этом высказывании Мераб Константинович подразумевал не географические стороны света, иначе — стороны горизонта, а образ той самой узкой полоски света на горизонте после захода солнца.

В этом образе мыслитель видел возможность и необходимость усилия, направленного на удержание уже ускользающего луча света, который всё ещё освещает мир. И этот образ Мамардашвили связывал с известным евангельским напутствием о том, что «ещё на малое время свет есть с вами; ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма: а ходящий во тьме не знает, куда идёт…»

— Давайте пожелаем всем нам ходить, пока есть свет, — предложил интервьюер, как ему показалось, с многозначительной улыбкой героев с полотен живописцев.

— Давайте пожелаем, я согласен, — с многозначительной улыбкой заключил эту увлекательную беседу Александр Ключко.

Интервью провёл и подготовил к публикации Александр Поскребышев. Фото Руслана Хисамутдинова.