Иллюзии права для гениев
Удмуртская филармония откроет 87-й концертный сезон программой музыки трех выдающихся русских композиторов
На открытии сезона 14 октября в 19:00 на сцене Театра оперы и балета имени Чайковского Государственный симфонический оркестр Удмуртии исполнит программу из произведений Рахманинова, Стравинского и Прокофьева. Заключая аннотирующую серию публикаций к этому концерту, Удмуртская филармония представила зарисовки-миниатюры к взаимоотношениям трех гениев музыки ХХ века.
Рахманинов и Прокофьев
Знакомство Сергея Рахманинова с молодым тезкой и коллегой состоялось поздней осенью 1915 года, когда в Петрограде представляли концерт памяти Скрябина.
— Рахманинов был благодушен, протянул большую лапу и милостиво беседовал, — отмечал в «Автобиографии» Сергей Сергеевич Прокофьев, сфокусировав внимание на том, как Сергей Васильевич играл Пятую скрябинскую сонату. — Когда эту Сонату играл Скрябин, у него всё улетало куда-то вверх, у Рахманинова же все ноты необыкновенно чётко и крепко стояли на земле. В зале среди скрябинистов было волнение. Тенор Алчевский, которого держали за фалды, кричал: «Подождите, я пойду с ним объяснюсь». Я постарался найти объективную точку зрения и возражал, что хотя мы и привыкли к авторскому толкованию, но очевидно могут быть и другие манеры исполнения. Придя в артистическую, и отвечая на свои мысли, я сказал Рахманинову: «И всё-таки, Сергей Васильевич, вы сыграли очень хорошо». Рахманинов криво улыбнулся: «А вы, вероятно, думали, что я сыграю плохо?» — и отвернулся к другому. На этом хорошие отношения кончились, чему вероятно немало способствовало неприятие Рахманиновым моей музыки и раздражение, которое она вызывала в нем…
О развязке этого показательного эпизода можно было узнать из воспоминаний Людмилы Ростовцовой-Скалон — родственницы и близкой знакомой Рахманинова.
— Прокофьева надо немного осаживать, — сказал Сергей Васильевич в ответ на прокофьевскую тираду, сделав жест рукой сверху вниз.
Тем не менее, вскоре, когда в январе 1916 года в концерте на сцене Мариинского театра Прокофьев дирижировал своей Скифской сюитой, Рахманинов тоже сумел сохранить объективный взгляд на звуки, которые он не принимал.
Заметим, что реакция переполненного зала стала «контрастным душем» для молодого автора. Часть публики неистово аплодировала 24-летнему композитору и заходилась в восторженных криках, другие же зрители выдавали негодующие вопли, свист и шипение.
По воспоминаниям музыкального критика Александра Оссовского, в жарком обмене впечатлениями Рахманинов, находясь в необычном для флегматичной личности возбуждении, вдруг произнес:
— При всём музыкальном озорстве, при всей новаторской какофонии, это всё же должен признаться — талантливо. Мало у кого такой стальной ритм, такой стихийный волевой напор, такая дерзкая яркость замысла. Последняя часть — Шествие Солнца — предел какофонии, но прямо ошеломляет силой и блеском звучности…
Можно догадываться, что эти слова с нескрываемым намеком на похвалу нелегко дались Сергею Васильевичу, но старший современник Прокофьева преодолел себя и сделал комплимент младшему коллеге.
Позже линии жизни Рахманинова и Прокофьева еще несколько раз пересекутся за рубежом, но это будут мимолетные встречи, которые не изменят прохладно-снисходительного отношения друг к другу двух великих сынов России.
Правда, только на людях… А вот в своих дневниковых записях Сергей Сергеевич часто будет беспощаден в отношении Сергея Васильевича.
«Читайте их, они опубликованы» — воспользуемся здесь советом одного из учителей — киногероя ленты Станислава Полонского «Доживем до понедельника». Кстати сказать, нынче 14 октября тоже будет понедельником.
Стравинский и Прокофьев
— Но все же — кто его интересовал больше других, так это Стравинский, — без всяких сомнений в увлекательных мемуарах «Я и мои друзья» Франсис Пуленк приоткрывал подробности коммуникаций двух дерзких художников тональных звуков из России. Пока тональных, если иметь в виду стилистические путешествия Великого Игоря. — До известной степени оба они говорили на одном и том же языке, несмотря на то, что музыка одного из них была антиподом музыки другого…
Импульсивные таланты по своему характеру и темпераменту, всегда острые на язык, Сергей Сергеевич и Игорь Федорович неоднократно ссорились, но затем вновь сходились.
— Мэтр, когда мне можно будет подойти к вам и поиграть?! — некий парижский пианист однажды остановил на улице Стравинского и ответ «князя Игоря» иллюстрировал его крайне непростое эго.
— В понедельник не получится. Во вторник — тоже. В среду опять нет, — надменный Стравинский листал свой ежедневник. Пролистнув еще несколько страничек, композитор поднял глаза на непрошенного для встречи музыканта, и с высокомерием отрезал. — Jamais, Monsieur! Никогда, сударь!
В аналогичных ситуациях заносчивый и вспыльчивый Прокофьев тоже никогда не лез за колкими словами в карманы своих пиджаков.
Поэтому немудрено, что «схожие противоположности» постоянно сначала рвали, а затем сшивали обратно ткани своих взаимоотношений.
Вот как исследователь биографии Прокофьева Сергей Морозов описывал очередную размолвку между двумя «антагонистами» с большим набором схожих черт. Когда Стравинский достаточно резко отозвался о музыке Прокофьева к опере «Любовь к трем апельсинам», тот в ответ адресовал что-то нелестное для его фортепианной сонаты.
Скорее всего, апеллирование к знаменитому вердикту: «Стравинский дописался до ужасающей фортепианной сонаты, которую не без шика исполняет сам. Ног по музыке это какой-то Бах, изъеденный оспой».
— Впрочем, размолвки сменялись миром, и дружелюбные отношения восстанавливались, — итожил советский музыковед.
А ведь эти взаимные упреки и уколы начались сразу после того, как еще до начала Первой мировой войны Прокофьев в письмах к своим корреспондентам подбирал полярные — хвалебные и одновременно обидные метафоры для сочинений Стравинского.
— Как ослепительны их краски в оркестре, какая изобретательность во всех заковырках и гримасах, как искренна эта изобретательность и как живо все это выходит! — в письме от 25 июня 1914 года Прокофьев делился с другом Николаем Яковлевичем Мясковским соображениями и эмоциями от прослушивания «Жар-птицы» и «Петрушки» Игоря Федоровича. — Я ни на минуту не поддался обаянию самой музыки. Какая там музыка! — одна труха. Но это так интересно, что я непременно пойду опять. Не удался Стравинскому конец «Жар птицы»: грубо, не торжественно и даже не очень звучит. Пляс поганых поставлен забавно: пока одни носятся, другие сидят на корточках и выделывают какие-то неприличные движения.
Стравинский и Рахманинов
— Материал абсолютно жалкий и к тому же нахватанный из самых зазорных карманов: и Гуно, и Делиб, и Вагнер, и даже Минкус, — в новом письме к НЯМу уже спустя десяток лет Прокофьев «продолжал интересоваться» творчеством Стравинского.
На этот раз отклик посвящался балету «Аполлон Мусагет».
И тут возникает справедливый вопрос, а как сам Стравинский относился к музыке двух своих современников и коллег. Старшего – Рахманинова и младшего Прокофьева.
Выше мы отчасти прикоснулись к этой теме и добавим только несколько эскизов. Небольших, но показательных.
— Замечательный музыкант, огромное значение которого теперь признано во всем мире, — дипломатично обобщал Стравинский в своей автобиографической книге «Хроника моей жизни», впервые напечатанной в 1935 году во Франции.
За несколько лет до этого суждение Стравинского было немного иным.
— Я чрезвычайно ценю Прокофьева, но не ставлю его во главу угла современной музыки.
А уже после смерти Прокофьева, в первом американском издании обстоятельных «Диалогов и дневников» с Робертом Крафтом Игорь Федорович единственный раз упомянет Сергея Сергеевича. Да и то в связи со Скрябиным.
На этом «одноразовом» фоне Стравинский упоминает о Рахманинове аж трижды. Причем один раз, вспоминая встречу в своем доме в Голливуде, куда с Сергей Васильевич пришел не с пустыми руками, а со сладким гостинцем — горшочком меда.
— В то время я не был особенно дружен с Рахманиновым, — поделился любопытным сюжетом Стравинский и добавил. — Полагаю, как и никто другой. Потому что общение с человеком рахманиновского темперамента требовало большей терпимости, чем та, которой я располагал. Просто он принес мне мед…
Ну а что же Рахманинов? Как этот русский композитор относился к двум своим именитым соотечественникам?
Отклики Сергея Васильевича о Стравинском и Прокофьеве весьма немногочисленны. К примеру, в «Воспоминаниях, записанных Оскаром фон Риземаном», впервые увидевших свет в 1934 году в Лондоне, о коллегах не было сказано ни слова…
Зато есть очень известная рахманиновская реплика после того, как в 1942 году композитор и его близкие в домашней обстановке слушали по радио трансляцию Седьмой симфонии Дмитрия Дмитриевича Шостаковича.
— Ну, а теперь давайте пить чай, — якобы отозвался Рахманинов, отключая звук радиоприемника.
И мы прекрасно знаем о том, что у каждого гения всегда есть если не право на свободомыслие и проявление чувств без оглядки на чужое мнение, эмоции, принципы и чуждые взгляды, то хотя бы его иллюзии…
Александр Поскребышев