Приключения цвета. Голубой
Голубой не относится ни к основным, ни к составным цветам, охватывая лишь несколько оттенков синего (ультрамарин, циан и несколько схожих). Это однозначно позитивный цвет, ассоциирующийся с мечтой, легкостью, полетом. В искусстве он, как и синий, появляется позже всех остальных цветов, лишь на рубеже Средневековья и раннего Ренессанса. Но сразу становится популярным и с тех пор уже не покидает живопись. Кандинский сравнивал голубой со звуками флейты. Настроения, которые он несет — спокойствие и светлая печаль.
Константин Коровин «Цветы и фрукты», 1911-12. Костромской государственный объединенный историко-архитектурный
и художественный музей-заповедник
Плотными сочетаниями белых и синих мазков импрессионисты передавали световоздушную среду, в которую погружены предметы. В своих натюрмортах Коровин растворяет букет цветов в звенящей синеве солнечного воздуха, заставляя живописную плоскость вибрировать на наших глазах. Сополагая рядом оттенки от черно-синего до почти совершенно белого, художник передает ощущение движущихся воздушных масс, которые в жизни мы не видим, но чувствуем тактильно. В этой картине телесные ощущения превращаются в зрительные — мы буквально «видим» струение цветочно-фруктовых ароматов и, кажется, можем попробовать ветер на вкус.
Игорь Грабарь «Зимнее утро», 1907. Севастопольский художественный музей им. П.М. Крошицкого
Возможно, еще большего эффекта передачи тактильных ощущений через зрительные достигает Грабарь. Его знаменитая техника письма с натуры особенно впечатляет в зимних пейзажах. Выплетая фактурную вязь мелких мазков, контрастно объединяя холодные и теплые тона, художник создает эффект инея, переливающегося на солнце. Его краски похожи на ледяные кристаллики, крошащиеся под взглядом, как под пальцами.
Павел Кузнецов «Голубой фонтан», 1905. Государственная Третьяковская галерея
Лидер группы «Голубая роза» в своем программном произведении представляет русский модерн во всем его эстетско-декадентском великолепии. Журчащие воды фонтана, старый парк с плакучими деревьями, томные объятия — все эти классические компоненты модернового сюжета сливаются в единое фантазийно-сновидческое впечатление. Растительная фактура ветвей переходит в пыль водяных брызг и потоков, а те, в свою очередь, вплетаются в женские волосы. Природа и фантазия взаимно перетекают друг в друга в голубовато-серебристых тонах, подчеркивающих иллюзорность происходящего.
Кузьма Петров-Водкин «1918 год в Петрограде», 1918. Государственная Третьяковская галерея
Революция была воспринята Петровым-Водкиным двояко — и как высвобождение огромных творческих сил, и как разгул катастрофических начал. Изображение Богоматери, к образу которой он обращается, в революционном контексте обретает тревожность, намекая на неотвратимые жертвы. Вознесенная над голодными толпами, собирающимися в очереди, ведущие в никуда, Мадонна одухотворяет людей, оставаясь для них незримой. Заброшенный дом за ее спиной превращается во фресковый фон, сияющий лазурной голубизной в духе Джотто, а вся улица, лишенная неба, превращается в подобие храмового интерьера.
Наталья Гончарова «Бык (Голубая корова)». Часть полиптиха, 1911. Музей Альбертина, Вена
Наталья Гончарова в начале 1910-х на волне увлечения религиозной тематикой работала почти исключительно крупными сериями, стесняясь даже рамками триптиха. Одновременно ей было создано сразу несколько полиптихов, похожих на иконостасы. Крупнейшими из них были девятичастные «Жатва» и «Сбор винограда». Фрагментом последнего и является эта работа. Гончарова обращается к примитивистским корням искусства, но ее примитивизм лишен веселости, как у ближайшего коллеги Ларионова, напротив, патетически суров и полон настоящей, стихийной, дикости. Герои полиптиха — крестьяне, собирающие виноград и пьющие вино, которая выступает древним символом крови Христа. Новый Завет преподносит лозу как символ рая. Бык означает силу, мощь и плодовитость, в серии он появляется в паре с львом и частой у Гончаровой павлином. Голубой цвет его указывает на божественно-небесное начало, сакральность подчеркивают золотые контуры.
Зинаида Серебрякова «За завтраком», 1914. Государственная Третьяковская галерея
Серебрякова была наследницей классических традиций итальянского кватроченто — в ее фигурах ощутимо изящество и колорит Боттичелли. Но в равной степени художница, как свидетельствует эта известная картина, впитала импрессионистский взгляд Ренуара и Дега. Он читается в пронизанной солнцем композиции и случайных, но оттого естественных позах героев-детей. Взгляд картины здесь абсолютно фотографичен, настолько мимолетным предстает избранное мгновение. При этом композиция абсолютно сбалансирована — фигуры детей образуют ровный треугольник, «надетый» на прямоугольник стола, а темная фигура взрослого в правой части уравновешена ярким желтым пятном молочника в левой.
Юрий Пименов «Завтрак», 1977. Государственная Третьяковская галерея
Этот натюрморт — типичный для Пименова колористический шедевр, пример сбалансированного сочетания холодных и теплых тонов. Кувшин с голубыми цветками колокольчиков по диагонали уравновешивается переходом от красного к коричневому через ярко-желтый в виде блюд с редиской, сыром и ватрушками. В совокупности эти цвета на общем серебристом фоне дают ощущение утренней бодрости и свежести, а скромная, в сущности, трапеза, наполовину состоящая из консервов, выглядит изысканной и манящей. Каковой она, видимо, и кажется простому советскому человеку, портрет которого она представляет.
Николай Попов «Портрет женщины в синей шляпе», 1922. Самарский областной художественный музей
Это изображение девушки из средних городских слоев нэпманских лет. С социологической точки зрения это западный тип женственности, «антисоветская» буржуазность. В художественном же смысле её облик контрастирует с изысканным розово-голубым колоритом, по чистоте и воздушной «прозрачности» напоминающим фрески Боттичелли и Фра Анджелико. Лаконизма добавляет беспредметный недетализированный фон с одной стороны, и плоскостность — с другой. Несколько необычен и формат картины — почти ровный квадрат. Картина участвовала в единственной выставке группы «НОЖ» 1922 года — из всех представленных на ней произведений Попова сохранилась только эта работа.
Давид Штеренберг «Простокваша», 1919. Государственная Третьяковская галерея
В минималистском творчестве Штеренберга предметный ряд, который окружает художника, «кристаллизуется» до лишь нескольких вещей. Это, как правило, еда и связанная с ней утварь, но еда базовая, неустранимая из человеческого опыта. Художник показывает уникальные реликвии своего времени, «воздух» которого, словно на высокогорном плато, кажется разреженным. И чем меньше их, тем они драгоценнее. Стакан простокваши стоит как будто на краю пропасти или океана (голубой фон может быть в данном случае и тем и другим). Зритель почти физически ощущает хрупкое одиночество предмета.
Виктор Пивоваров «Альбом «Konkluze». Лист №7», 1975. Государственная Третьяковская галерея
Упражнение в жанре альбома, который Пивоваров наряду с Ильей Кабаковым сделал одним из основных в московском концептуализме. Альбом — это интеллектуальный вариант «комикса», серия рисунков с продолжением, которую сами авторы представляли камерной публике, перелистывая и комментируя страницы. В данном случае перед нами довольно эзотерическое и абстрактное размышление художника о пространстве и пустоте — ключевом «герое» концептуализма в его российской версии. Голубой здесь убедительно иллюстрирует некую разреженную умозрительную среду, в которой автор размышляет о границах своего «Я» и о его возможной и болезненной утрате. Подобно Алисе в Стране Чудес, вопрошавшей «Я это или не я? Кажется, уже не совсем я».