Единство и полновластный интерес

На самом деле, удалив из предмета рассуждения любые точные наименования и примеры, для рядового подвластного нет никаких сильных и основательных аргументов против вооружённого восстания государственному центру любой природы, претендующему на становление центром или новым центром, которые бы свидетельствовали почему такое восстание должно потерпеть поражение и почему такое восстание как само по себе, так и по отношению к подвластному, неправильное, несправедливое или недостойное. В непреложной ситуации, когда вооружённая группа оспаривает власть силой, стремясь самой стать властью на части суверенной территории или всей суверенной территории, представилось бы нелепым пуститься в нервные объяснения теории суверенитета, международно признанных границ, красных линий и т.п. оправданий. Единственный позитивный ответ государственной власти на подобный вызов – это эффективный силовой ответ от сильной власти сильного государства, утверждающий общегосударственный порядок. В более пессимистичных, но вместе с тем избегающих сокрушительного поражения сценариях, власть договаривается и делится суверенитетом с её заявленными конкурентами. При провале или отсутствии подобного ответа невозможно дать адекватное и последовательное объяснение, почему восставшие и оспаривающие власть принципиально не правы и не заслуживают того положения, которого они достигали в ходе борьбы за власть против власти. Ситуация не изменится даже если преуспевшие в борьбе восставшие были поддержаны другой государственной силой, на действия которого также не было дано эффективного ответа. Борьба сильных и вовлечение ими любых ресурсов, доступных к эффективному призванию, чья сила исходит либо из физической силы, либо силы авторитета, утверждает власть и рождает естественный порядок. Это банальное и самодоказывающее свойство чистого политического процесса.

Если центр теряет возможность эффективно принимать решения, и в то же время не может эффективно привести их к исполнению, бремя возложено не на берущих право решать, но на уступающих его. Поэтому современная международная система взывает к мировому правоприменителю и медиатору, в лице североамериканского гегемона, не сумевшего однако обеспечить эту функцию, отчасти из-за объективных причин, что стандарты нарушены второстепенными государствами-гарантами вроде РФ, которых затруднительно привести к быстрому и достойному наказанию, отчасти из-за собственного отказа от самоограничений, неприменения к себе некоторые из собственных правил, что поддерживают собственную же систему глобального доминирования, что в итоге и запускает цикл, подрывающий всю международно-правовую конъюнктуру.

Разумеется доведённый до интеллектуального завершения децизионизм подрывает теорию и стабильность суверенитета национальных государств. Крайние децизионистская позиция во взглядах на государство несомненно приводит к тому, что государство есть конкретное политическое состояние сообществ в каждый конкретный момент времени, превращая суверенитет в пудру, что делает из естественных, исконных, если не древних политических первопричин, в сложное и современное государство, наступательное государство par excellence. Власть это власть, и в некотором смысле "прав" не тот, кто умещается в идеологические, исторические или моральные воззрения, но кто реально продолжает определять это состояние, и кто подтверждает свои притязания на её наступление ранее упомянутой разнообразной силой.

Возвращаясь к восстанию и проблеме единства в суверенном пространстве, озаботимся вопросом, кто вообще является участником политического процесса, кто пожинает плоды и кого действительно должны огорчать поражения? Как известно, через национальный миф люди эмоционально связывают себя с обобщёнными национальными интересами, национальный интерес который формулируется властными и экстраполируется на подвластных. Если поставленная задача проваливается, эмоционально причастные воспринимают провал как собственное поражение, а успех как собственное достижение. В реальности, кого должна огорчать победа, например, автономистов? Очевидно, определённо тех, у кого взяли власть или часть власти – государственное сообщество. Изменится ли жизнь жителя другого конца государство от утраты контроля далекой территории децизионмейкеров центра? Крайне маловероятно, по крайней мере если государство сохраняет ключевой потенциал, и сам след на политической карте. Однако через национальный миф житель далекого города сам себя мотивирует отправиться в далёкий окоп и проливать кровь за единство суверенитета. Выдуманная сопричастность вынудит огорчиться при утрате контроля центра над восставшей окраиной, или порадоваться за выгодоприобретателя, восстановившим полное право принимать суверенные решения на всей полноте территории. Конечно же, на жизнь отправленного или отправившегося месить окопную грязь восстановление полномочий центральной власти реального влияния вероятно не окажет, как и на траекторию его жизни, кроме последствий заработанных травм.

Искусственное отношение формируется у тех, кто исполняет решения властных. Полновластных, у которых есть реальная перспектива выиграть или проиграть, и которые сами же сформулировали политическую реальность, в которой сам интерес подданного выиграть войну очевидно выступает производным от решения властного эту войну вести. У подданного, что проливает за эти решения кровь нет субъектности, нет реальной ставки, нет реальной победы или реального поражения, он бесправен в большей степени, чем был в довоенной, и вероятно будет в послевоенной жизни, его жизнью распоряжаются абсолютно, как в генеральном целеполагании, так и ежедневно, биополитически. Исключением выступает только редчайшее эффективное посягательство вооружённого для конфликта подвластного на соучастие во власти или её замещении собой. Остаётся лишь голая мотивация и/или соглашение с решением о его принудительной мобилизации. Покуда никто не оспаривает подобную динамику, она не является ни плохой, ни хорошей, она существует совершенно нейтрально. Устраивая всех, все имеют ровно то, что заслуживают, что могут практически воплощать собой в реальности, и почему каждый народ действительно заслуживает своё правительство.

Реальным участником политического процесса, что пожинает плод победы, и рискует ядом поражения, выступает государство, а государством выступает его политическое ядро, сообщество, что способно принимать и влиять на решения. Когда мы говорим про решения, финальный предел этих решений всегда был тем же – решения по вопросам жизни и смерти. Это источник создания права, предел возможных решений, то есть предел самой власти. Полномочные решения могут быть приняты по многочисленному перечню различных вопросов, но в самом конце они упираются именно в jus vitae ac necis. Как и в государстве, власть в древних семьях имело одинаковый предел. Это тот корень господства, где берут начало расходящиеся далее линии auctoritas и potestas, и это то господство над землёй, которое можно в охарактеризовать таковым полностью, те интуиции и грёзы, которые захватывают людей и государства, то, что обнаруживают в воображении благородные. В мире отсутствующих причин, ликвидированных моралей, дискредитированной метафизики, в мире где Бога нет или где он навсегда оглушительно молчит одинаково перед всеми, возможно, это последнее реальное из истинно человеческого, чем остаётся довольствоваться вне сугубо литературного существования.