Письмо

Так, вот. Я начал.

Временами я чувствую, что нет в этом никакого проку, что невозможно это и стоило бы всю эту немыслимую идею позабыть. Труд освобождения кажется особенно сложным, — страшно очернить его словом, замарать абзацем, а потому - пишу тебе бережно. Пишу и верю, что письмо это тебе непременно дойдет.

Я бы сказал тебе “Здравствуй”, но ты бы даже не услышал моего приветствия. И все же — здравствуй. Кажется, два года меня здесь не было (или уже больше?), лишь тень моего фантома шла по потолку и обоям, а старые фотографии лежали на ковре из папиросного пепла, — но теперь фантомное путешествие кончилось, и я все-таки здесь — давно уже на другой стороне планеты. Прилагаю вырезки из дневников, что я вел в своем пути.

Я разделил их на главы. В тексте нет хронологии. События не последовательны, и зачастую не связаны между собой, но это небольшая часть того, что происходило со мной в течение двух последних лет. Мало конкретики, фактов, и знаю, что призрак без имени и подспорья тем легче гаснет, но все же надеюсь, отыщется тот, кому написанное придется по сердцу. Здесь моя память. Из нее я и теперь занимаю крылья.

I.

В Индии необычайно. Уверен, каждый бы нашел что-нибудь для себя. Сыграл бы музыкант, прищурился бы художник. Яркий смысл Индии для меня заключился в... поездах. Обнаружив в кармане лишь пару песо, в столичном метро я перепрыгиваю турникет и, задыхаясь, прыгаю в первую попавшуюся дверь последнего вагона. Радостно смотрю на уходящую вдаль платформу. Оборачиваюсь — и тут же немею. Меня встречает взгляд дюжины изумленных женщин. Кроме них в вагоне никого. Оказалось, вагон этот только для женщин, этого мало — только для мусульман. На такой скорости уже не сойдешь. Мы разглядываем друг друга в комичной тишине. Я, помедлив, начинаю:

— Здрасьте?

Понемногу изумленные женщины начинают понимать, что происходит. Очень скоро став друзьями, мы начинаем наш северный путь под аккомпанемент стука колес и теплого смеха. Смеемся над комичностью ситуации и полночи треплемся на полуанглийском. Обдавало ночной прохладой — сквозь распахнутые окна проносилась полоса витиеватых деревьев. Засыпая, мы мчим на север Индии — а там, я слышал, до Гималаев рукой подать.

То время попутные поезда были моими верными спутниками. Не зная, чего ждать от сегодняшнего дня, еще совсем юный сердцем, ты вбегаешь на простор железных дорог, хватаешься за поручень и уносишься в пыльную бесконечность. Все живое и громкое, вздымается вверх сотнями фейерверков и стучит, стучит, стучит... А внутри тебя тишина. Проносящиеся в междувагонье пейзажи, щелчком сменяющие друг друга, и сцены прошлого, словно кадры диафильмов с привычным форматом. Закрываешь глаза и растворяешься в пустоте дорог.

Север оставил неизгладимый отпечаток и два месяца пути приводят меня от заснеженных вершин Гималаев к самому югу. Там я знакомлюсь с Мелиссой. Она замужем за неистово крутым швейцарцем без пальца на руке. Джилл бежал из Швейцарии шесть лет назад и открыл здесь небольшой ресторан у берега. В нем все еще жила та честность духа, которая придает самому безрассудному поступку почти будничную простоту. Чего только стоили его танцы или отеческое прикосновение к плечу, при котором, развернув десять рупий, он мог часами рассказывать замысловатую историю бумажной купюры!

Однажды, забравшись в свою палатку и планируя хорошо выспаться, я вдруг слышу громкий звук удара об асфальт — это дружище Луи, прибыв из Австрии, и непростительно долгого кокаинового трипа недавней ночью, решил устроить нам кровавую панораму. Как оказалось, парень изрядно употребив, поднялся на второй этаж ресторана и... перевалился через ограждение. Пролетев 4 метра, Луи с грохотом ложится на асфальт. Мы все выбегаем на улицу — Луи трясется и кряхтит, выплевывает море крови изо рта, после чего замирает обездвиженным. Да. Стань я вдруг Львом Толстым - масштаба этого пи**еца все равно не воспеть всеми приемами русского языка. Мы бы еще наверное долго орали, бегая вокруг, если бы Джилл с каменным лицом не стал бы тушить о ногу Луи свою сигарету. Луи заорал, дернул ногой и... продолжил сон. Поутру врачи диагностировали 3 перелома и 2 гематомы. В ту ночь, Луи, лежа в луже собственной крови, видимо выспался лучше, чем я.

Вместе с ребятами мы принимаем гостей, танцуем джимми и убираем бунгало к приезду новых людей. В ресторане я работаю по несколько часов в день, а ночую в палатке на крыше. Остальное время провожу у моря. Джилл понемногу учит меня управлять мотоциклом. А я, вдохновленный его историями — обещаю себе достать байк и уехать на нем к кабакам, пахнущим порохом, да бланжевым закатам.

С Мелиссой мы упорно работаем над монтажом видео с их мото-приключений. Материал готов за день до конца моей визы, и мне остается за этот день успеть покинуть страну и переплыть океан. “Скверная ситуация”, — смеется Джилл и протягивает мне билет на самолет — вместо платы за работу, что я делал все это время. Мы горячо обнимаем друг друга в последний раз, и я оказываюсь в Сингапуре.

В Сингапуре все иначе — на окраине города я нахожу поломанный велосипед без педали и решаюсь на нем отправиться в путь по стране. Сорвав с дерева ветку покрепче, я кое-как ляпаю ее к педальному валу. Выдыхаю, отпуская Индию и невольно сжимаю руль. Впереди, я уверен, меня ждут необыкновенные сюрпризы. Будь то гротески памятников в фетровых шляпах или большое кино под открытым небом.

Так оно и было. Отражаясь в бирюзовой глубине небоскребов, летние бабочки валким аллюром порхали в воздухе, ну а я — знакомился с людьми и рассказывал свои истории. Натирал мозоли и танцевал под дождём. Смотрел большое кино под открытым небом. Поесть я останавливался в храмах, стараясь всегда тратить чуть больше времени, чтобы помыть за стариками тарелки или помочь им набрать еду. А они тепло смеялись над моей авантюрой и снаряжали в путь своей добротой и мудростью. Таким образом, ежедневно крутя педали, я проехал всю страну.

II.

Полицейские пустили в свой участок на ночлег. Проснувшись на полу, я засветло попадаю в порт, сажусь на корабль и прибываю на туманный остров с песочными коридорами, проходящими сквозь пальмы, и без привычных нам лифтов на восьмой этаж. На тихой улочке я вижу босого монаха и следую за ним. Он не говорит по английски, но приводит меня в небольшой лес на побережье. Таких мест не находил я даже у Жюля Верна — монахи построили здесь необыкновенный храм. Остановился здесь и я — мне дали место для сна на большом деревянном полу, у самого берега. По утру кричали собаки, как по сценарию хмурилось небо, а я лишний раз убеждался, что не все в дурном сценаристе дурно, а в добром — не все добро. Каждое утро я просыпался с рассветом, чтобы собирать мусор и еду. Монахи дали мне белое одеяние — в нем я должен был находиться на утренних молитвах.

У послушников есть десять правил. У буддийских монахов их более двухсот. Правилам нужно следовать. Подъем в 4 утра, последний прием пищи в 6 вечера. Позже есть запрещено. Не прикасаться к другим, не поворачиваться к Будде спиной. Запрещено бегать. Танцевать. Управлять транспортными средствами. Одежда соткана из ветхой ткани, а подушки сделаны из дерева. Совсем, совсем настоящее. Все мои наблюдения, вопросы, молчания лишь открывали во мне очаг для познания мира (которого я не познал), порождали любовь к простому, и нетерпение к суете, лишенной души.

В храме я прожил около недели, а затем направился дальше — меняя корабли, дороги и жизни. Однажды с попутчиками мы заночевали на отвесной скале, а поутру обнаружили под собой лагуну. Еще с минуту мы стоим, и думаем, достаточна ли глубина для прыжка.

— Попробуем.

Я разбегаюсь по горячему камню, и толкаюсь вперед. Все затихает. Словно попал в ватный тупик. Вдруг резкий звуком задевается тот значительный и трепетный мир — обдает холодом и голубым, рассеянным светом. Ты раскрываешь глаза — причудливые виды рыб, доселе не виданные и крохотные моллюски, в крахмальных воротничках, спешащие по своим делам встречают тебя своей особой тишиной. Очарованный, чуть не забываешь дышать и тотчас выныриваешь на поверхность, счастливым криком давая понять друзьям, что всё — можно прыгать. Еще полдня мы, хохоча, ныряли в воду со скал, пока, изнеможденные, не вылезли на еще теплые от вечернего солнца камни. Там можно было раствориться окончательно.

“Вы знаете, друзья, я так сейчас счастлив”. Ответа не последовало.

III.

В Куала-Лумпуре чуть не угодил в тюрьму. Началось с того, что в столице у меня украли все. Я не страшусь потери денег, это случалось со мной и раньше, но сейчас я потерял нечто большее — небольшой ноутбук со всеми фотографиями. В этот раз со скудной наличностью затворник унес мою память. Я искал выход, подъедал за людьми в ресторанах, шарился по помойкам (подробности, без которых совесть моя не позволила бы мне сделать из этого всего рассказ), рассылал по агентствам запросы о работе. Задерживал взгляд на спинах людей. А время тянуло жвачку. Тогда, все это мне казалось карикатурным огрублением того прозрачного и благородного состояния души, в котором я пребывал. Самолеты, корабли — все теряло смысл; я и сам, брошенный в пучину неизвестности, молча окликал здравый смысл.

“Хочу тебе кое-что предложить, — наконец говорит один из агентов. — У тебя есть акробатический опыт, приходи на кастинг. Мы сейчас снимаем боевик, отбираем каскадеров”. Я тотчас согласился, пришел на кастинг и успешно его прошел. Ребята предложили такой расклад: огромный мужик мочит меня ногами, а я акробатически разлетаюсь во все стороны, не забывая при этом собрать в полете стулья, столбы, и в общем-то всё, что плохо стоит. На том и порешили. Я стал работать каскадером в Куала-Лумпуре.

После первого фильма последовали и другие предложения. В итоге я получал по лицу в роли плохого парня, был тяжело ранен повстанцами в роли Британского солдата, пробегал в декорациях в роли стюарта. Меня окружали огромные районы, отстроенные для съемок фильма, двухмерные города и спецэффекты в виде взрывов, пожаров и тайфунов. Огромные кинокамеры перемещаются на кранах, а я просто стою в центре всего этого Диснея и повторяю “Этого не может быть”.

Я снялся в нескольких фильмах, и еще месяц мой путь пролегал вдоль страны. На границу я прибыл поздно, на два часа просрочив свою визу.

- А вы это куда, молодой человек? - спрашивает пограничник.

- Ну...в Тайланд?

Как это было напрасно! Надо мной щелкают наручники и офицер, указывая на них, говорит - “У тебя два дня. Дальше - тюрьма”. Вот так.

Я тут же выбегаю на трассу и пытаюсь остановить любую машину. За два дня мне нужно успеть добраться до посольства и как-то убедить их продлить мою визу. Последний водитель привозит меня прямо ко входу, я стремглав вбегаю в посольство и узнаю страшную новость — оно закрыто до завтра. Шок. У меня остается один день, чтобы продлить визу и доехать обратно. Побродив по округе, я нашел храм и попросился там на ночлег. Всю ночь не мог сомкнуть глаз. Наутро консул в посольстве, послушав мою историю, отнесся с пониманием и продлил визу на 2 дня. В тот же день я автостопом покинул страну.

Всё обошлось без отметок в паспорте. Я также помнил обещание, — на зарплату со съемок в фильмах я купил себе мотоцикл.

IV.

В Камбодже я живу у мексиканца по имени Патро — он женился на местной девушке и переехал в пригород семь лет назад. А еще он отлично разбирается в мотоциклах. Поэтому уже на следующий день мы вовсю крутим и чиним мою старенькую "Хонду", которую я купил у одного француза. Мой план — проехать на мотоцикле по меньшей мере пару стран.

Деревья шумели, а дорожная пыль разлеталась веером. Соседская детвора с любопытством наблюдала за процессом. Сквозь толщу воспоминаний я порой все еще слышу пробегающие искры детских голосов и вкус смородиновой газировки. Мы проверяем тормоза, заливаем масло — а через несколько дней я горячо прощаюсь с Патро, лишь прихватив рюкзак и привязав покрепче к багажнику.

- Надеюсь увидимся! - лихо говорю я, и полный энтузиазма выжимаю газ. Байк нелепо дергает меня вперед и глохнет. Я неудоменно уставился на мексиканца. Я так много занимался мотоциклом, что совсем забыл научиться на нем ездить. Это мне еще предстоит.

- Ну, удачи тебе. Путь опасный, если выживешь — дай знать. - смеется Патро.

Патро, я живой! Отделался рваной одеждой, отпечатком раскаленного карбюрабора на икре и невозможностью забыть. Когда-нибудь соберемся все за стаканом светлого и обо всем поговорим. Когда-нибудь станем стариками, а это — самым ценным.

Мимо античных храмов и высоких, как в цветном кинематографе, гор, стоя под короткой зарисовкой дождя, или укрывшись в тени палисандра — я летел, оставляя за собой города. Падал в лужи, отмываясь в лужах чуть крупнее, разбивал себе колени и оставлял кусочки фар на память Камбодже. Водительских прав у меня нет, поэтому все полицейские блокпосты я обьезжал за километр. На границе с меня спросили налог (разница между налогом и взяткой была такой, как например лишение свободы на пожизненный срок или на 99 лет) за ввоз транспортного средства — сумма превышала стоимость моего мотоцикла. Я отказываюсь платить.

Меня проводят в офис, с пунцовым от гнева офицером. Он вдруг поднимается и размашистой ладонью громко бьет по столу.

- У тебя большие неприятности. Нужно платить, иначе из страны ты можешь не выехать. За мотоцикл положен налог.

- Но я не виж...

- Положен налог!

- Мой мотоцикл стоит в 2 раза меньше, чем ваш налог! Такого не может быть!

Пограничники продолжают выкрикивать космические суммы, скупо, невпопад— и сумма меняется каждую секунду, резко отдавая вкусом гнусного фарса. Я берусь за голову — ситуация, прямо говоря, скверная. Забираю паспорт и молча ухожу. Кидаю свой мотоцикл в кусты. На лице офицера расплывается довольная улыбка. Он уходит. Он победил, а мой мотоцикл остается у них. Изможденный, я подхожу к выезду с границы (там меня еще не видели).

- Как сюда добрался? - спрашивает пограничник и заносит штамп над моим паспортом.

- Пешком - быстро отвечаю я.

Мне бесплатно бьют штампом в паспорт — можно идти. Я стою на месте еще секунду, колебаясь, и к удивлению офицеров вдруг быстро поворачиваю назад, направляясь к кустам и скрывшись из поля зрения. Это блицкриг! Достаю мотоцикл, выдавливаю ручку газа на полную и... прямо из кустов, на последних литрах бенза стрелою врываюсь в Лаос, мимо раскрывших рот пограничников. Я еду так быстро , как это только возможно. Оборачиваюсь и кричу, невольно и бессознательно. Через несколько километров наконец глушу двигатель, падаю в густую траву и смеюсь. Горят плечи, обоженные солнцем, дрожат ноги, уставшие от долгой дороги. Вокруг вольные до слез поля. Что-то стоит в горле.

Офицеры тогда были так увлечены взяткой, что так ничего и не спросили про водительские права.

V.

Лаос — бесконечная вереница из буддийских храмов, палаток и полей. Должно быть, создал его мальчишка в соломенной шляпе, неудобно расположившийся на садовой скамье со своими акварельными принадлежностями и пишущий свой пейзаж. Я влюбился в тот мир всем сердцем. С моим попутчиком, мы преодолеваем тысячи километров и спокойному пути предпочитаем путь тернистый — мотосервисы, дожди и холодный рис. Мне нравилась, — и я только теперь понимаю, как это нравилось мне, — эта загадочная недосказанность завтрашнего дня. Живя давешней мечтой о долгом пути, таинственно украшавшей жизнь, я старался заглянуть во все её уголки. Изо дня в день мы то ночуем на чьем-то столе, то замысловато ломаемся посреди пустого поля. Ливни застают нас врасплох, и мы под случайным соломенным навесом — снова и снова.

В Лаосе я знакомлюсь с Миланом. Он из Австралии, и ему 69 лет. На мой день рождения мы нашли на помойке велосипедную камеру и десять канистр машинного масла — обвязав меня этим барахлом, мы сплавились до соседней деревни. Пятнадцать километров по горной реке, в которой ежегодно гибнут десятки людей. Мы тогда тоже чуть не погибли, но это уже совсем другая история.

Как сейчас помню — на последних живых канистрах, мы, крича, хватаемся за деревянный забор вдоль берега. Я держу забор, Милан держит мою руку, а второй рукой затыкает дырки в своем надувном матрасе. На меня несется орущий Никитос. Сквозь вопли усердия мы прямо из реки перелезаем через забор и, — оказываемся в центре ресторана на открытом воздухе. Сотни европейцев в дорогих костюмах изумленно уставились на нас — иностранцев, с тремя автомобильными канистрами за поясом и огромным сдувшимся матрасом. Тишина виснет в воздухе. Кровь из моей порванной губы капает на пол. Милан восклицает:

— А это не Вьетнам? Б**ть, пацаны, мы не туда приплыли!

Зал взрывается смехом. Вероятно, это лучший день рождения в моей жизни.

VI.

Я помню, словно сохранил те ясные дни в бархатном футляре. Отец часто давал мне книжки, и все о храбрых подвигах, больших кораблях и индейцах, индейцах, индейцах... Рассказывал истории, а любимой всегда была о дальней командировке в Мурманск, где он вдруг, выбежав в трусах прямо из поезда на десятиминутной стоянке, нырнул зимой в Баренцево море. “Такое ведь раз в жизни только бывает”, — говорит. Смеется. Кажется, мне было 12.

Я еще не все сказал; я подхожу к самому, может быть, главному. Волей случая оказавшись в Нормандии, я следую в небольшой портовый городок. Уже почти ночь, но в старом доме еще горит свет, и я направляюсь туда. Француз по имени Джин открывает мне дверь. С его большой семьей мы проводим теплый вечер вместе. Уже спустя пару часов Джин кидает на кухонный стол ключи от дома.

— Вот. Мы уезжаем завтра на неделю, присмотришь за домом, пока нас не будет? Ты хороший парень, я знаю.

Так я и остался в огромном особняке на самом берегу Атлантического океана на неопределенный срок. Убирался в доме моих новых друзей, кормил лошадей, а вечером гулял вдоль причала, затевая беседы c незнакомцами. Меня окружали одинокие скалы с высокой травой, откуда всегда было далеко спускаться в рыбацкий домик и переулки с восхитительным светом. Если на свете и есть место, куда хорошие люди попадают после смерти — тем ноябрем я, должно быть, нашел его.

Там, на побережье Нормандии, вне себя от чувств, я скидываю с себя всю одежду и бегу к океану. Со всего размаху погружаюсь в толщу воды и замираю. Грудная клетка скована — я едва ли могу сделать вдох. Меня окутывает каскад вечности. Настоящее и прошлое наконец смешались тысячей красок. Я танцую на водной глади. Не смею шелохнуться. Стоит только напрячь мысль — и потом еще жизнь ищи ее на просторах своего прошлого.

Все это произойдет через несколько минут. А сейчас я накину легкую куртку и выйду во двор, ведущий к океану. Я так мало знаю о сложных лабиринтах детства. Поэтому я позволяю детям учить меня.

Осталось лишь надеть капюшон и крепко вдохнуть ноябрьский ветер. Кажется я готов, папа. Вчера мне было 22, а сегодня снова 12.

ЭПИЛОГ

На своем мотоцикле я проехал три страны — как и обещал себе когда-то. Если бы я только мог рассказать тебе, как упоителен их яркий свет! Хоть и приходилось трудно, я лееял в себе это восходящее чувство — как порой бывает, что между облаков длится далекий луч светло-бледного неба, и там виден причал и берега Бог знает каких бескрайних земель, и кажется, что если еще чуть-чуть отпустить вдаль взгляд, непременно различишь корабль, севший на мель, и удаляющиеся следы шагов, полные соленой воды. Обязательно различишь Вьетнам, где когда-то посадил дерево, усмехнешься палатке, поставленной на крыше случайного здания в Гонконге. А чего только стоит Париж, с его декорациями для неведомых драм! Все, что снится мне сейчас, овеяно огнями сотен историй.

Можно еще долго делить эту историю на политическую карту мира и, горько восклицая, сострадать прошедшим дням — но перед нами настоящее, друг. Я никогда не забуду эти случайные ночевки в поле. Жизнь — вкус малинового пунша, жизнь — играть гитарное соло на крыше тачки в далеком Мичигане. Это глупые танцы и радиомузыка. Это концентрированный ты, пропахший кострами и закатами. Я никогда не забуду этот путь — им и делюсь с тобой. Пожалуйста, дорожи им — это почти самое важное, что у меня есть. Мне кажется, ты сидел рядом, когда я писал это.

Я лишь надеюсь, что это письмо застанет тебя в здравии и достатке. Ну а меня — не смоют дожди. Не сдуют ветра. Здесь мой рассказ обрывается. Мысль моя омылась, обратилась в чернила, а потом — и в печатный текст. Любопытно, куда проследует воображение читателя, после того как я отпущу письмо на волю. Мой же путь лежит на восток.

Быть может, когда-нибудь, на давно сбитых подошвах, я вновь выйду на остановке “Электромеханика” и пешком тихо пройду вдоль шоссе еще несколько сотен метров до темного дома. Изменения пейзажа улиц, который я позабыл, и состаренные вывески будут тихо расступаться, а фонарные столбы чуть гудеть при моем приближении. Будет, вероятно, вечереть.

Ученые ищут точку сингулярности, каштановое дерево пускает корни. А время просто течет. Но на страницах этого письма я всегда жив. Быть может, наши пути в будущем пересекутся. А до тех пор — я остаюсь твоим другом.

Твой, Я.

Январь, 2018.