«ВСЕГДА ПРО ХУДОЖНИКА ПРАВИЛЬНЕЕ ВСЕГО РАССКАЗЫВАЮТ ЕГО ЖЕНЩИНЫ»

ФИЛИПП ГУРЕВИЧ, ОДИН ИЗ САМЫХ ВОСТРЕБОВАННЫХ МОЛОДЫХ РОССИЙСКИХ РЕЖИССЁРОВ, РАССКАЗАЛ TOPFLIGHT О ЧЕТЫРЁХ РОМАНАХ МАКСИМА ГОРЬКОГО, ЭВОЛЮЦИИ ЛЮБВИ И УНИВЕРСАЛЬНОСТИ МОДЕЛЕЙ ОТНОШЕНИЙ.

6, 7 и 8 марта на сцене Театра Наций дают постановку «Горький. Любовь», где образ легендарного писателя рисуется через монологи четырёх женщин, любивших его. На ваш взгляд, почему этот приём кажется наиболее интересным?

Делать спектакль про Горького, в центре которого — сам Алексей Максимович, мне кажется очень странным. С одной стороны, он довольно яркая, противоречивая личность, к которой довольно сложно найти однозначный подход в формате постановки. Я очень хорошо знаком с его биографией и творчеством, но для меня, например, до сих пор остается открытым вопрос, как такой человек — лихой усатый волжский мужик, абсолютный босяк по своей природе — вдруг стал рупором революции, главным писателем советской эпохи. С другой стороны, каким был Горький на самом деле, мы не знаем, а показывать на сцене вот этого мемного персонажа — в плаще, косоворотке, шляпе и с усами — заведомо проигрышная история. Всё равно что намазать артиста тональником, надеть на него кучерявый парик — и будет Пушкин. О том, как все обстояло в реальности, нам остаётся только догадываться — по отзывам его современников, письмам друзей, воспоминаниям родных. Мне кажется, про художника правильнее всего рассказывают его женщины. Конечно, это их субъективный взгляд, но он передаёт ту самую человечность. Ведь Горький был очень страстной, влюбчивой натурой, человеком невероятных крайностей и в поступках, и во взаимоотношениях со своими женщинами.

Так и возникла идея рассказать про Горького через женщин — четырёх его любовей. В основу спектакля легли документальные свидетельства, но постановка вышла очень авторской — получился такой современный и по-хорошему женский, даже феминистский, взгляд на Горького и его историю. Про то, как без этих женщин он не стал бы собой, но и их жизнь без него сложилась бы совершенно иначе. С одной стороны, он подарил этим женщинам счастье и любовь, с другой, его дар обернулся настоящей трагедией. Например, для Марии Андреевой — известнейшей актрисы МХТ, которую в какой-то момент стали воспринимать только как «Горький+1». Рассказав каждая свою историю, в финале героини приходят к принятию своей судьбы, к благодарности возлюбленному и примирению с ним, насколько это возможно внутри художественного произведения.

При этом самого Горького как персонажа в спектакле нет?

Да, мы принципиально убрали его со сцены, оставив только некий сценографический образ в виде сферы с переплетением множества нитей, к которой обращаются героини. Эта пульсирующая планета, гравитация которой удерживает всех четырёх женщин на своей орбите, — сердце Горького, некая аллюзия к Данко. Можно сказать, Горький выражен в нашем спектакле как арт-объект: главный посыл в том, что он всё равно постоянно незримо присутствует среди нас.

В чём, на ваш взгляд, проявляется эволюция горьковской любви? Можно ли её проследить через судьбы этих женщин?

Вся наша работа с драматургом направлена на то, чтобы показать не хронологическую биографию, а внутренний, психологический мужской цикл. Четыре женщины — это не просто четыре главы из жизни писателя, это четыре ипостаси одного мужского пути, четыре разных способа любить и быть любимым в разном возрасте и в разных «предлагаемых обстоятельствах». Ольга Каминская, например, — это история абсолютной юношеской страсти, почти болезни, когда ты совсем ещё пацан, а перед тобой — недоступная, взрослая замужняя женщина. Это чувственно-телесный опыт, первое прикосновение к любви, которая переворачивает весь мир и заставляет почувствовать себя мужчиной. Но это и боль, потому что такая любовь почти всегда обречена. Екатерина Волжина, его единственная официальная жена, — это уже вхождение в сознательную взрослую жизнь. Такая любовь не буря, а осознанный выбор, супружество, ответственность. Здесь Горький впервые ощущает себя не только возлюбленным, но и главой семьи, опорой, тем, кто должен строить дом и растить детей. Отсюда же рождается тяжёлое чувство долга, которое со временем начинает давить и от которого в итоге хочется сбежать. В бегство он обращается с Марией Андреевой — это кризис 40 лет во всей его драматической наготе. Когда ты понимаешь, что уходишь от жены к другой женщине, которая тебя неудержимо влечёт, этакая «фам фаталь», которая при этом сама уходит от мужа. Это история большой страсти и большого эгоизма, союз двух сильных творческих натур, где любовь граничит с взаимным поглощением. Наконец, Мария Будберг, которую он встретил уже в преклонном возрасте: она восхитила его своей молодой, почти неиссякаемой энергией. Личностью Будберг была крайне неоднозначной, даже одиозной, но она стала для него той самой силой, которая поддерживала в самые сложные моменты. Эта любовь — источник жизненных сил в тот момент, когда собственные силы на исходе.

И если соединить эти четыре новеллы в один сюжет, получится очень доверительный разговор со зрителем, задача которого — снять человека с котурн и приблизить к нам, очеловечить. У Марии Андреевой в спектакле звучит такая фраза, которую она произносит в контексте своей боли: «Кого проходят в школе? Горького — не меня!» И это очень точная формула: портрет писателя действительно висит в каждом классе литературы, и все дети думают: «Ну что это за чувак со смешными усами?» А этот человек — невероятно сложный, интересный, страшный, любящий, яркий, с очень непростой судьбой. Он рано потерял дочь, потом сына, прошел через гонения и статус персоны нон грата, был вынужден уехать, а потом вернуться. В определённый момент жизни Горький купался в роскоши, почёте и ощущении, что он единственный писатель в Советском Союзе. Но при всём том он оставался очень земным, в нём было много этого волжского, простого, что и в поступках, и в произведениях, и во внешности всегда прорывалось наружу. Финал пьесы, где все женщины провожают его в последний путь, — попытка собрать их истории воедино, создать некий образ — не канонический, а живой и очень правдивый.

Можно ли сказать, что спектакль не про любовь Горького, а про любовь вообще?

Безусловно. Меняются декорации, социальные контексты, а суть остается той же. Да, у Горького были свои уникальные «предлагаемые» обстоятельства — отношения с властью, статус главного писателя эпохи, эмиграция, возвращение. Когда человек достигает такого уровня, проблемы становятся глобальными, публичными, они связаны с культурой целой страны. Но если отбросить этот исторический антураж и заглянуть в частную жизнь — в спальню, на кухню, в пространство между двумя людьми, — там всё абсолютно универсально. Те же самые боли, те же страхи, та же борьба между любовью и эго, между страстью и долгом, между желанием быть с кем-то и жаждой оставаться собой.

Получается, у каждой женщины в пьесе есть свой особый фильтр восприятия — психологическая травма, через которую она смотрит на Горького?

Да, мы с драматургом с самого начала искали не биографическую правду, а душевный надлом, трещину, которая образовалась как из-за встречи с Горьким, так и из-за их собственной природы. Мы поместили каждую героиню в её собственную, почти сюрреалистическую реальность, чтобы этот надлом проявился максимально.

Возьмём Ольгу Каминскую — для юного Горького она была недоступной, статусной, эффектной женщиной, объектом желания и страсти. А мы показываем её много лет спустя — абсолютно забытой, опустившейся, одинокой. Она, как призрак, который ловит людей в летнем кафе и шепчет: «Я, кстати, любовницей Горького была. Первой». Это принцип «ненадёжного рассказчика» — ты как зритель не понимаешь: она реально была с ним, или это городская сумасшедшая, которая выдумала себе великую любовь? Екатерина Волжина тащит бремя памяти, статуса, ответственности и безумно от этого устала. С ней он так и не развёлся, и она навечно оказалась прикована к его наследию: архивам, письмам правам на произведения. Когда хотели что-то узнать про Горького, всегда шли к ней. То есть она как будто бы ответственна за писателя перед историей, но на самом деле просто хотела быть его женой, воспитывать с ним детей, быть его компаньоном, но он так не смог. На сцене Волжина — в своём доме, среди этих бумаг и в очередную бессонную ночь спускается по лестнице, наливает себе вино и снова начинает ворошить прошлое. Она разрывается между обидой на мужа — за то, что не пришёл на похороны дочери, за то, что ушел к другой, — и долгом. И в какой-то момент женщина понимает, что вся состоит из этих писем. Она не может шагнуть дальше, потому что её миссия — хранить. То же — с Марией Андреевой, её фильтр — потерянная идентичность: ради Горького она пожертвовала карьерой, уехала за ним в другую страну и теперь не может понять, кто она — великая актриса или просто «женщина Горького»? На сцене она яркая и прекрасная в декорациях полузаброшенного театра, и мы снова не можем понять, Андреева действительно ставит спектакль или сошла с ума и теперь это просто карикатура на саму себя. Марию Будберг мы видим в обстановке, похожей на застенки НКВД. Всю жизнь её обвиняли в шпионаже, в том, что Горький был для неё очередным «заданием», и она уже устала доказывать всем вокруг (и самой себе) что на самом деле его любила.

Все они — надломленные женщины, запертые в ловушках собственных травм и воспоминаний. И наше финальное соединение, эта встреча вне времени — попытка дать им шанс. Шанс наконец сделать этот шаг дальше, прожить свою жизнь и умереть без этой вечной изнуряющей оглядки на того, кто когда-то стал центром их вселенной.

Вы упомянули, что эта постановка — доверительный разговор со зрителем. В чём, по-вашему, его истинный смысл?

Мне кажется, что настоящее искусство в каком-то смысле терапевтично. И любой серьёзный спектакль — это всегда повод изучить себя не только для режиссёра, но и для зрителя. Ты берёшь материал и начинаешь искать в нём эти импульсы, эти внутренние рычажки, которые цепляют тебя лично, — про жертвенность в любви, про то, как быть с другим человеком и при этом не потерять себя, как выбирать между любовью и служением своему делу, своей публичности. И все это не отстранённый анализ, а живые вопросы, которые мы так или иначе задаем себе в отношениях. В итоге работа над спектаклем становится способом разобраться в себе через художественный образ. Это честный путь, когда ты проецируешь свои переживания на историю героев и смотришь на них как будто со стороны. В этом, наверное, и есть главная надежда — помочь, натолкнуть или вдохновить зрителя на свою собственную рефлексию, пусть даже на небольшое, но важное осознание.

Но даже если зритель, выйдя из театра, вспомнит только какие красивые женщины были на сцене, — это тоже прекрасный и по-своему важный результат.

Источник: Журнал TopFlight