Крепкий театральный орешек

Игорь Гордин, актер театра и кино, заслуженный артист РФ. Уже который театральный сезон он неизменно принимает участие в самых интересных, резонансных премьерах: будь то «Собачье сердце» Антона Федорова в Московском театре юного зрителя (МТЮЗе), где наш собеседник служит с 1993 года, или «Борис Годунов» Петра Шерешевского и «Тартюф» Евгения Писарева в Театре Наций. О том, как Москва его, коренного петербуржца, не сломила, а наделила своей особой энергией, чем различается театр в двух вечно конкурирующих главных городах страны, о драйве, который он получает от студенческих спектаклей, великом даре быть педагогом, о своих учителях и режиссерах мы поговорили с Игорем Геннадьевичем.

Вам, как человеку, который родился в Ленинграде, прожил в родном городе до 24 лет, но переехал в Москву, не могу не предложить пройти любимый тест Ахматовой для новых знакомых: чай или кофе? Кошка или собака? Пастернак или Мандельштам?

Кофе, кошка, Пастернак.

Ахматова считала, что все люди делятся на два типа: тех, кто любит чай, собак и Пастернака, и тех, кто предпочитает кофе, кошек и Мандельштама. У нее был собственный взгляд на человеческую натуру, и два варианта ответа она рассматривала как два ее полюса. Кофе, кошки и Мандельштам – питерский полюс, чай, собаки и Пастернак – московский. Вы получаетесь уже таким «недопитерцем».

Петербург более закрытый, более корявый город. Не в смысле архитектуры, конечно, а в отношении людей. Этот город давит на психику, как считают многие. Петербуржцы большие самоеды.

Интересно, что вы неоднократно называли в своих интервью МТЮЗ, в труппу которого были зачислены в 1993 году, самым питерским театром в Москве.

Да, я однажды так для себя сформулировал. Потому что во главе театра - Генриетта Наумовна Яновская и Кама Миронович Гинкас - ученики Георгия Александровича Товстоногова, который ставил спектакли во многих театрах, но самым главным для него более 30 лет оставался ленинградский Большой драматический (сегодня БДТ им. Товстоногова). И Яновская, и Гинкас всегда несли и несут в себе содержание своего Мастера, который неразрывно связан с Ленинградом-Петербургом. А совсем недавно главным режиссером МТЮЗа стал петербуржец Петр Шерешевский. Все петербуржцы всегда копают глубоко, все время пытаются что-то достать из глубины. И Гинкас, и Яновская очень любят строки из стихотворения Бродского: «Поскольку боль - не нарушенье правил: страданье есть способность тел, и человек есть испытатель боли. Но то ли свой ему неведом». Исследование человека и его пределов – основная тема их творчества. Москва, как мне кажется, более поверх ностно существует в театральном мире. Она любит краски, необычную форму, любит, чтобы было красиво. Поэтому в Питере, кстати, очень часто московские спектакли не принимают.

Недаром говорят, что если вас со спектаклем приняли в Питере, то успех вас ждет уже везде.

Каждый раз, когда МТЮЗ едет на гастроли в Питер, это всегда своего рода экзамен для меня. Скоро вот везем «Собачье сердце», и я уже за месяц волнуюсь по этому поводу. Потому что наше «Собачье сердце», скорее всего, московское…

Мы разговариваем с вами в Театре Наций перед спектаклем «Борис Годунов» в постановке Петра Шерешевского, где играете роль царя Бориса. Годунова сломала именно Москва. А вас этот город не надломил в какой-то момент, как вашего героя?

Я оказался, видимо, крепким орешком. Я всегда держался не за Москву, а за театр, за работу. И на то, чтобы добиться здесь ощутимых результатов, мне потребовалось достаточно много времени. Не скажу, что Москва меня сразу приняла или я принял Москву. Для меня это был очень мучительный процесс. Мне, как человеку, который 24 года прожил в Ленинграде, Москва изначально показалась слишком суетной, поглощающей энергию. Но сначала я проводил все время в институте, а потом в театре. Поэтому не успевал сосредоточиться на этих недостатках. Мне кажется, что еще одной характерной чертой Москвы является большое значение денег для этого города. Большие деньги порождают множество больших целей и задач для человека, он должен успеть сегодня быть и там, и там. Для москвичей характерен более деловой ритм жизни, скажем так, а не созерцательный, как у петербуржцев. Вероятно, это из-за того, что в Питере меньше возможностей по сравнению с Москвой.

Питер закупоренный, Москва открытая. Наиболее энергичные люди все равно оказываются в Москве.

Вы заканчивали ГИТИС, курс Ирины Ильиничны Судаковой – выдающегося театрального педагога, дочери Ильи Яковлевича Судакова, соратника Станиславского. Как известно, учителя прорастают в своих учениках. Вы ощущаете себя учеником именно Судаковой? Что это значит для вас?

Я ощущаю себя учеником и Судаковой, и Гинкаса, и Яновской, и Някрошюса, и Туминаса – всех великих мастеров, с кем мне посчастливилось поработать и от которых я брал что-то именно как ученик. Хотя, конечно, для меня было большой удачей попасть именно на курс к Ирине Ильиничне и получить азы профессии от человека из великой театральной династии. Когда я увидел ее впервые, то перед глазами стоял знаменитый портрет Ермоловой возле зеркала с ее невероятной статью. Так вот Судакова была женщиной с абсолютной статью.

Очень частый вопрос, который возникает не только у журналистов в процессе интервью в отношении собеседника, но и у самих актеров, режиссеров, людей творческих профессий к самому себе: зачем я в этой профессии? Мне кажется, что рефлексия на эту тему неизбежна и регулярна на разных этапах творческого пути, в разном возрасте.

Я пришел в эту профессию в очень сознательном возрасте. За спиной было первое образование, которое я получил в Ленинградском политехническом институте по специальности «физик-ядерщик», и восемь лет играл в Театре юношеского творчества при Ленинградском дворце пионеров, где серьезно занимался театром. Меня даже не хотели принимать в театральный вуз, потому что считали, что меня нечему учить и я просто должен идти работать. Я же недоумевал, как можно работать в театре без образования и кто меня туда вообще возьмет? Поэтому уже на момент поступления в ГИТИС я многое понимал и определял для себя: я не мог существовать вне этой профессии. Есть такая присказка: «если можешь не быть актером, то не будь». Я не мог не быть!

А что это за история с Евгением Каменьковичем в приемной комиссии, который не хотел вас брать?

Евгений Борисович был в приемной комиссии на госэкзамене на третьем туре. Со мной поступал молодой актер - Саша Горшков, очень схожий со мной фактурно. Надо сказать, что я был довольно крупный молодой человек, и мы были, по идее, в одном амплуа. И потом мне передали, что Каменькович спрашивал у Ирины Ильиничны, зачем ей на курсе два одинаковых комических толстяка. А она ответила, что они разные. При поступлении я читал монолог булгаковского Мастера, и это был в общем-то лирический монолог, и поэтому, вероятно, Судакова сразу увидела во мне героя драматического, а не характерного артиста.

Есть мнение, что в актерскую профессию приходят люди не совсем здоровые, потому что это такой психотерапевтический процесс, и сюда приходят, чтобы зализывать свои раны. Вы с этим согласны?

Я не знаю насчет остальных, но для меня это, несомненно, так. Для меня это психотерапия и определенная борьба с комплексами.

То есть так было, когда вы поступали в ГИТИС, так остается и сейчас?

Повторюсь, я, безусловно, не могу за всех отвечать, но очень часто артисты на сцене вдруг оказываются теми, кем они только мечтали бы стать. При этом в жизни они могут быть совсем иными. Мне кажется, Константин Аркадьевич Райкин часто об этом говорит: что артист старается быть незаметным в жизни, чтобы на сцене расцветать. А также что артист, который пытается привлечь к себе внимание в жизни, на сцене может быть абсолютно неинтересен.

Константин Аркадьевич Райкин говорил мне как-то в интервью, что на сцене должны быть молодые актеры, что приятнее смотреть на молодых, так как у них неповторимая энергия. Он утверждал, что актерская природа часто так устроена, что со временем даже очень талантливый артист (не как правило, но часто) утрачивает интерес к сцене. Он перестает любить играть на сцене. Вы же, наоборот, говорили в каком-то интервью, что к актеру приходит настоящее понимание профессии только лет через 10-15. Как быть с этим противоречием? Где этот баланс между неповторимой, молодой энергией и актерским багажом, опытом, который невозможен в 25 лет?

На самом деле я сам очень люблю студенческие спектакли, люблю смотреть на молодых и подпитываться, как вампир, их энергией. Где-то они чего-то еще не умеют, не тянут, но их страстное желание и энергия полностью компенсируют эти несовершенства. Действительно, мне часто интереснее смотреть на молодых, чем на умудренных мастеров, но для того, чтобы молодые росли, рядом должны быть именно эти умудренные мастера. Потому что сами по себе молодые не вырастут. Должен быть центр притяжения, куда они будут стремиться и на примере которого будут учиться.

Я знаю, что вы недавно были на студенческом спектакле «Я – Гамлет. Ошибка» в ГИТИСе на курсе Олега Львовича Кудряшова. Спектакль Татьяны Тарасовой гремит на всю Москву, будучи учебной работой студентов третьего курса.

Мне было очень интересно. Это как раз тот случай, когда понимаешь, что, в общем-то, какой может быть Гамлет на третьем курсе? Это, безусловно, большая наглость, смелость. Тем не менее они, студенты, имеют на это право, они говорят на своем языке о своем отношении к Шекспиру, Гамлету. Меня это убедило. Ребята с этого курса вчера пришли ко мне на «Бориса Годунова». У них начинается семестр по Пушкину. И меня попросили провести встречу в ГИТИСе с их курсом, чтобы ответить на какие-то их вопросы. Вообще мне было бы интересно преподавать, но…

Ух, как можно подпитаться тогда! Там будет вампирская среда просто!

Да, но мне хочется лишь иногда приходить и забирать эту энергию. У меня ведь был небольшой опыт преподавательской работы в молодости, и это отнимало у меня очень много сил и времени. При этом я уверен, что актерство и преподавание - это две отдельные профессии. И преподавание - гораздо более редкий дар, нежели актерский или режиссерский. Настоящих педагогов единицы в каждом институте. Говоришь, например, что я ученик Олега Львовича Кудряшова или Риммы Гавриловны Солнцевой, и сразу понимаешь, что это школа. Каждый мастер, каждый преподаватель берет всегда большую ответственность за всех своих ребят. У моей жены есть курс во ВГИКе. Сколько же она вкладывает в них сил, заботы, энергии, но и получает большое удовольствие от работы при этом. Про себя я понимаю, что я не могу себе позволить начать преподавать. Ведь тогда надо будет отказываться от многих работ и в театре, и в кино.

И в кино, в театре всегда подарок для актера, когда он находит своего режиссера. Понятно, что много лет главным режиссером был и остается для вас Кама Миронович Гинкас. Но вы совсем недавно поработали с Петром Шерешевским, ныне главным режиссером вашего МТЮЗа, сыграв в Театре Наций в его «Борисе Годунове» главную роль. Можно ли так сказать пафосно: это он ваш режиссер?

Я не могу пока так сказать, так как мы выпустили всего одну работу. Но мне было с ним очень интересно, и я с удовольствием еще раз с ним поработал бы.

Что за система координат у этого режиссера?

Мне кажется, что у него складывается спектакль, он его видит, ощущает практически с самого начала, при этом все артисты находятся в полном непонимании и даже недоумении. Когда мы репетировали, то у меня было ощущение полного треша. Собственно, я и оказался на месте Годунова только потому, что артист Андрей Смоляков этого треша не выдержал. Я так понял, что он просто не смог существовать в таком режиме. Но так как я много лет работал и с Гинкасом, который является достаточно провокативным режиссером, и с Някрошюсом, который очень непонятный режиссер, то в какой-то момент для меня процесс с Петром Юрьевичем стал очевидным, четким и удобным. Я просто понял и принял его правила игры.

А какие это правила игры?

Он всегда идет от артиста. То есть не пытается тебя как-то переломать, дает свободу, а потом эту свободу как-то так умело конструирует, что она, как в паз, входит в спектакль. Я знаю, что то же самое происходило во время репетиций премьерного спектакля «Улитка на склоне» Шерешевского у нас в МТЮЗе. Артисты тоже ничего не понимали по началу. Но в какой-то момент все сложилось в очень интересную историю, в которой все артисты живые и свободные в результате.

Если возвращаться к Годунову, то это была очень стремительная работа над ролью. Мы репетировали два месяца. Но месяц роль Годунова репетировал Смоляков, а я другую роль. И когда произошла перестановка, я влетел в работу, но уже понимал на тот момент, чего хочет Петр Юрьевич, и поэтому терзаний и мучений у меня не было.

Мне было очень любопытно попробовать иной подход, иной способ существования в спектакле. Так как много лет я работал только с Гинкасом и Яновской, у которых ты, безусловно, многому учишься и с которыми тебе удобно, но, с другой стороны, тебя очень расслабляет как актера тот факт, что режиссер тебе все «вкладывает в рот», он тебя за руку ведет, и при этом ты лишаешься актерской подвижности.

Вы сказали, что «Собачье сердце» Антона Федорова в МТЮЗе это очень московский спектакль. Мне понравилось такое определение. Звучит красиво. Сейчас все говорят о режиссере Федорове, которого очень полюбило театральное сообщество. В чем же его необыкновенность?

С ним очень весело репетировать - такое хулиганство. Это не что-то тяжелое, глубокое и мрачное. Нет! Это всегда легко. Во всяком случае, на первом плане должно быть легко, потому что мы, конечно же, обсуждали во время репетиций довольно серьезные вещи. Но все равно в результате сама история должна скользить: это такая игра в «Собачье сердце», моя игра в моего персонажа - в профессора Преображенского. Меня такой подход, безусловно, выбивал из зоны комфорта, мне было интересно нащупать какой-то новый язык, открыть в себе новые грани, стороны.

Как вы объясняете феноменальный успех у этого спектакля, на который сейчас сложно купить билеты?

Безусловно, это фигура режиссера Антона Федорова. Вероятно, еще участие Андрея Максимова, который играет Шарикова, и, наверное, автор - Булгаков. Как-то так все сложилось. Но всегда остается процент загадки: никогда до конца не понятно, что выстрелит, а что - нет.

А правда, что вы участвовали в массовке легендарного спектакля Генриетты Яновской «Собачье сердце», с которого в 1987 году началась новая история Театра юного зрителя?

Это был срочный ввод. Меня наградили за хорошую работу. Театр поехал на гастроли во Францию, в Марсель, и меня решили взять с собой. То была не просто массовка, я должен был играть на трубе марш Аиды. Я пытался что-то там выдавить из этой трубы и в результате сыграл, наверное, три спектакля в Марселе.

Ровно через год после «Бориса Годунова» в Театре Наций вы выпустили еще одну мощную премьеру здесь же, сыграв Оргона в мольеровском «Тартюфе» в постановке Евгения Писарева.

Когда мы выпустили «Годунова», то идея с «Тартюфом» возникла сразу же. Я честно думал, что надо сделать перерыв, так как за один сезон я действительно сыграл в двух крупных постановках. Но меня очень зацепил именно жанр комедии. И в общем-то, я думал два месяца, что репетирую комедию, пытался это делать. Мы веселились на репетициях, но потом, когда все в итоге сложилось буквально на прогонах, Евгений Витальевич Миронов сказал, что комедии здесь не получается. Пришлось все немножко скорректировать, оставив, скажем, иронию. Мне было очень интересно столкнуться и с Мольером, с которым я до этого не имел дела, и с Писаревым, потому что это совершенно другой театр - очень конкретный. Евгений Александрович мастер игрового театра. Ты не концепцию играешь, а какие-то человеческие характеры и ситуации.

Мне показалось, что здесь как раз концепция.

В результате получилась концепция, и она, вероятно, в большей степени за счет выбора актера на роль самого Тартюфа - Сергея Волкова. Ну а что касается Оргона, то здесь всегда, как мне кажется, есть выбор, как его играть: абсолютным идиотом или человеком умным, добившимся чего-то в жизни, но начинающим поиск какого-то нового пути для себя.

Разве вам это не знакомо? Писарев говорит о том, что это история одного одиночества - история Оргона. На сегодняшний день это ведь очень распространенная ситуация: в какой-то момент успешные, богатые, любимые семьей люди, с красивыми женами, талантливыми детьми, успешной карьерой вдруг задаются вопросом: зачем я? что я тут делаю? Это ведь действительно сейчас очень популярная тема. Спрос рождает предложение, и именно сегодня мы наблюдаем расцвет эпохи коучей, психотерапии…

Да, все верно. Недавно выкладывали статистику по поводу запроса на эзотерическую литературу. Так вот популярность карт таро выросла в 2,5 раза. Люди ищут для себя какого-то другого места на земном шаре, ищут какой-то опоры. И Оргон тоже в поиске находится; он в Тартюфе находит для себя этот путь, этот выход.

Как вы сами для себя объясняете, почему Оргон, представленный в спектакле опытным функционером, в возрасте, с огромным опытом и связями, почему он вдруг попадает в эту ловушку? Почему доверяется Тартюфу? Дети выросли, он добился положения, он богат. Но нужны, вероятно, новые смыслы, их поиск. Он рефлексирует. Это про это?

Наверное, да, про это. Скорее всего, так. Просто я пока, мне кажется, до этого не дошел. Вы спрашивали, знакома ли мне такая ситуация. Но я занимаюсь своим делом и каждый раз обретаю эти смыслы для себя в новой работе, во встрече с новыми людьми, в поиске новых тем для работы. То есть поехать на Афон для поиска смыслов, например, у меня не возникает желания. И кстати, сам Мольер никак не объясняет чувства Оргона. Это исходная ситуация. Один человек боготворит другого. Но я не играю какое-то плоское обожание, это скорее именно стремление к духовной близости.

Я очень редко смотрю сериалы, и не потому, что как-то недооцениваю этот жанр. Просто не хватает времени. Вы невероятно много снимаетесь в последнее время и, судя по рейтингам, достаточно успешно. Что вы лично посоветуете посмотреть с вашим участием, чтобы мне, как человеку, который видел все ваши работы в театре, получить представление о вас как об актере еще и сериальном, телевизионном?

На самом деле с кино и сериалами сложнее, чем с театром. Качество материала, конечно, уступает. После Чехова, Пушкина, Олби материал редко поражает какой-то глубиной. Назову, наверное, сериал «Небесный суд» Алены Званцовой, где я снимался во втором сезоне. Когда вышла первая часть, я был в восторге. Алена позвала меня во второй сезон, и специально для меня была написана роль. Дальше назову сериал «Балет» режиссера Евгения Сангаджиева с отличной драматургией от первой до восьмой серии в ней развивается интересная история. Вероятно, упомяну «Операцию „Сатана”», где тоже случилась любопытная история: мой герой был, в общем-то, злодеем, убийцей, но при этом у него была лирическая линия - история любви. И у меня было очень интересное существование между двумя полюсами. После этой роли меня увидели как-то по-другому.

Мне очень дороги работы с режиссером Андреем Эшпаем. Именно с его фильма «Дети Арбата», собственно, и начался мой путь в кино и на телевидении. Потом я работал с ним еще в пяти фильмах. Был такой сериал «Взрослые дочери». Там очень странная драматургия, но это для меня была очень важная, серьезная, тяжелая эмоционально работа, которая мне дала многое как актеру. Ведь по Малый драматический театр Льва Додина. С него началось мое взрослое знакомство с театром. Спектакли «Братья и сестры», «Повелитель мух», «Звезды на утреннем небе».

А современные постановки и имена можете назвать? Что вас наполняет сейчас?

Наполняет то, что на мне отражается. Мне повезло, и я столкнулся с двумя режиссерами, которые сейчас являются театральными хедлайнерами нашего времени: Антон Федоров и Петр Шерешевский. Встреча с ними – это удивительная актерская и человеческая удача. Если говорить еще о каких-то именах, то мне нравятся работы Светланы Земляковой. Я видел не все ее постановки, но спектакль «Генерал и его семья» в Театре Вахтангова оставил сильное впечатление. Я получил большое удовольствие как артист.

Недавно Виктория Исакова, вспоминая Романа Козака, сказала, что он был уверен в том, что для актера важны две вещи: насмотренность и вкус. Согласны?

Это очень точно сформулировано. Я не знаю, насколько это может быть основополагающим в профессии, но то, что насмотренность у меня высокая, это факт. Я один из немногих артистов, которые постоянно ходят в театр, постоянно следят за процессом. Хороший спектакль меня и заряжает, и заражает. Плохой спектакль, наоборот, вызывает досаду. Но и тот и другой - это мое творческое обогащение. Актерам, мне кажется, необходимо постоянно ходить и смотреть спектакли.

Как вы считаете, какое сейчас, в наше время, самое главное качество режиссера?

Мне кажется, способность распорядиться своим талантом.

Источник: журнал «Серебряный город», 13 том.