Евгений Миронов – о страсти к мюзиклам, мозолях на пальцах, личной свободе и минутах безбашенности

«Женя», – он протягивает руку, здоровается, улыбается. Такой простой, но совсем непростой. Волевой, притягательный. Смотрю на него и думаю: «Признайся, Худрук, где прячешь магнит, который притягивает нас всех?» Наверняка вы слышали эту историю, что в Театре Наций его называют Худрук, реже зовут по фамилии. Ну, в крайнем случае, Евгений Витальевич. Думаю, у многих при встрече дыхание само замирает на долю секунды – в этом и уважение, и понимание, как тебе повезло. Мне повезло вдвойне: на три часа рядом «Женя», и вот я сама уже чувствую себя немного Худруком – снимаем Миронова и ребят, у которых благодаря его идее и своему таланту появился мюзикл «Стиляги» с аншлагами на одной из главных сцен Москвы. Мюзикл?! «Грешен, люблю этот жанр, – говорит Миронов. – Он считается достаточно примитивным. Хотя на родине мюзикла, в Англии или Америке, я понял, что такие спектакли с удовольствием посещают даже люди, непривычные к театру». Формально Жене принадлежит лишь идея, он пригласил Алексея Франдетти, главного специалиста по мюзиклам в России, оттолкнувшись от сценария Юрия Короткова и фильма Валерия Тодоровского, привести «Стиляг» на сцену. Но у Миронова не бывает формально. «Когда мы студентами Школы-студии МХАТ поехали учиться в ˮДжульярд Скулˮ в Нью-Йорке, я впервые увидел Black&White Chorus Line, – рассказывает Женя. – Там кордебалет – 150 человек на сцене в белых костюмах и цилиндрах! Я был убит наповал тем, как это здорово и как мы этого не умеем. В ˮДжульярдˮ меня как раз учили джазу, занятия вел один из постановщиков ˮВестсайдской историиˮ. Позже я сам играл в музыкальном спектакле Владимира Машкова ˮСтрасти по Бумбарашуˮ. Пока не свалился со стола во время танца и не понял, что пора завязывать. ˮБумбарашˮ получился отлично ˮзастроеннымˮ, и все же это не был мюзикл, как его понимают в Нью-Йорке. Когда-то я смотрел там ˮБилли Элиотаˮ и плакал. Тот спектакль стал для меня эталоном – это было фантастически и с точки зрения эмоций, и технически – он действовал наповал. И нам в Театре Наций такого не хватало».

Но вы играете «Сказки Пушкина» на музыку американской андеграундной группы CocoRosie и «Синюю синюю птицу»…

Да, но вот возникла абсолютно наша идея поставить мюзикл по мотивам фильма «Стиляги» Валерия Тодоровского, с которым я дружен. Мне понравилась картина, а тема самоидентификации вообще вечная. Молодой человек ищет свое место в мире, не до конца понимает, кто он, а потом борется за себя – такого, каким себя нашел.

В какой степени спектакль отражает ваш музыкальный вкус?

С музыкантами, чьи хиты стали его основой, я прошел большую часть жизни. Дружу и с Андреем Макаревичем, и с Игорем Сукачевым, и с Сергеем Галаниным, и с группой «Чайф». В период «Табакерки» они были не только нашими зрителями, но и участниками спектакля «Звездный час по местному времени» в постановке Владимира Машкова. Это уже 70-е – клеша и батники. Перед представлением Гарик Сукачев играл на гитаре, а в буфете продавали томатный сок и водку за десять копеек.

В «Стилягах» затрагивается еще и время удивительное – когда рухнул железный занавес, произошло советское переосмысление американской свободы, которой персонажи так завидовали. Да, не без перебора, но скажу про другое: мне кажется, актуально сейчас напомнить, что границы человек может только сам себе установить. Когда они диктуются извне, это приводит сначала к внутренней деформации человека, а потом и общества. Борьба за личную свободу для меня очень важна.

Мне кажется, вы перфекционист по жизни. Какие особые требования ставили, ища «стиляг»?

В кастинге участвовало 2500 человек, и мы чуть не сошли с ума. Как оказалось, не так много людей оказались способны не только петь и круто танцевать, но и делать это в определенном стиле. Я нашел запись на YouTube, показывал ее как референс, говорил: «Посмотрите, что они творят в Америке!» А потом выяснилось, что это ансамбль Моисеева сделал программу на тему стиляг и того, что их вдохновляло. Невероятно, какие они там фортели выкидывают!

Вы не будете жалеть потом, что у вас нет роли в этом мюзикле?

А мне предлагали.

Почему отказались?

Нет возможности. Я слишком занят.

Как это? Вы же сказали, что границы свободы мы сами себе устанавливаем.

Я и установил. Кроме того, мне хочется, чтобы как можно больше новых артистов получили шанс попробовать силы на нашей сцене.

А вообще музыки много в вашей жизни, Женя?

Да вот видите, не хватает. На меня некоторые соратники и коллеги косятся, что многовато я уделяю внимания музыкальным проектам. Сейчас с интересом пробую себя в новом качестве – участвую в концертах с Юрием Башметом, Владимиром Спиваковым. С Валерием Гергиевым выступил в роли рассказчика в оратории, которую Родион Щедрин посвятил Майе Плисецкой. Ко дню ее памяти дали концерт в Петербурге. Такого рода соединение с музыкой доставляет мне удовольствие. Если в чьих-то глазах это изъян, его все равно уже поздно исправлять.

Слушайте, а все-таки границы вашей личной свободы где проходят? С годами они ужимаются или расширяются?

Личные границы установились раз и навсегда, когда я возглавил дело и стал отвечать не только за себя. Я не могу позволить себе за них выходить, даже когда по-человечески мне хочется. Не знаю, хорошо это или плохо.

А что вы себе уже не позволяете?

Как человек я реагирую на определенные события, иногда довольно остро. Может быть, это связано и с возрастом тоже, но если раньше я бы непременно вякнул, крякнул, подал голос, сейчас считаю до десяти. Иногда до ста. Пытаюсь понять, нужно мне высказаться или целесообразнее промолчать, и тогда все быстрее пройдет. Это не означает, что я боюсь или бегу от чего-то. Когда необходимо лечь на амбразуру в ситуации «если не я, то никто», ни секунды не сомневаюсь. Если же вижу возможность не участвовать в сваре, то не участвую.

Иммерсивные спектакли стали популярным явлением в театральной среде. Это вам близко или вы считаете их данью моде, которая скоро выдохнется?

Мы одними из первых в Театре Наций сделали так называемую «бродилку», посвященную Шекспиру. Под общим руководством работали несколько режиссеров – каждый отвечал за какое-то пространство в театре, а зритель путешествовал от одного мини-спектакля к другому. Задумали еще одну «бродилку» - спектакль на тему царской семьи, готовимся уже год, собираем материалы. Идея принадлежит молодому режиссеру Михаилу Патласову, лауреату «Золотой Маски». Я предложил ему использовать наше Новое Пространство на Страстном бульваре в роли Ипатьевского дома. Собираемся задействовать и подвал, и два этажа. С одной стороны, это документальный театр, которым многие сейчас увлечены, а с другой – участие в постановке примут более 50 актеров. Я сыграю Николая II. Артистов мы старались подобрать как можно более похожих по типажам на исторических персон, о которых идет речь. Мн повезло найти удивительных консультантов. Будучи в одном довольно страшном месте, я случайно выяснил, что там работает Никитин – судмедэксперт, который в 90-е годы вместе со следователем Соловьевым начал расследование гибели Романовых. На мой взгляд, эти люди – настоящие герои России. Но, несмотря на собранные ими доказательства, история еще не закрыта, что меня возмущает. Именно поэтому мы решили не просто сделать спектакль о расстреле, но проследить ход расследования, попробовать ответить, почему полной ясности нет до сих пор.

Почти все актеры, которые сотрудничают с Театром Наций, возглавляют благотворительные фонды: Дапкунайте, Хаматова, Пересильд, Раппопорт, Мария Миронова, вы. Как это получилось.

Так сложилось, никто специально не подбирал. Со временем наст стало недостаточно давать благотворительным фондам помещения театра под концерты, мы стали изучать это явление, которое, честно говоря, не так давно в стране стало развиваться.

Что дает благотворительность лично вам?

Осознание того, что, когда случается беда, например, с ветеранами сцены, подопечными нашего фонда «Артист», им есть, кому помочь. И мне не нужно читать отчеты, я всегда в курсе, сколько мы провели акций, дотянули или нет до суммы, которая закрывает наши программы. У нас их несколько, два года назад мы взяли еще одну – помогать ветеранам театров малых городов. С ужасом думаю, что будет, когда закончится выделенный нам грант, сколько людей останется без помощи. Актерский цех – очень незащищенный. Сегодня ты звезда, тебе дают повышенную ставку и государственную дачу, а завтра ты никому не нужен и подыхаешь. В идеале мы хотим добиться, чтобы артистам шли проценты с проката фильмов, с показа по телевидению. Но там стоят такие мощные заслоны и грозные дяди! Не знаю, хватит ли у нас сил. Это война на будущее, победы никто из нынешних участников, вероятно, своими глазами не увидит. Пока мы пытаемся не жить с ощущением безысходности оттого, что, скажем, уважаемые и обожаемые мною Николсон и Пачино могут не сниматься годами и достойно жить за счет сделанного в кино. Они заслужили отдых, им не приходится зависеть от плохих сценариев или режиссеров, чтобы свести концы с концами.

Мне кажется, самое важное – иметь возможность реализовываться в любом возрасте. И не оказаться в человеческом забвении.

Именно. Наши ветераны готовы все отдать, лишь бы еще раз выйти на сцену. Мы договорились с правительством Москвы, чтобы пожилых актеров приглашали выступать на все праздники, какие только существуют. Стараемся дать понять, что они не забыты.

Я все-таки еще раз спрошу, что вы лично чувствуете, когда что-то получается? Вы себе говорите «Женя, ты молодец» или «Парень, надо было сделать в три раза больше»?

Чувствую гордость – за нашу команду. За десять лет мы нарастили мышцы, фонд «Артист» на хороших рельсах. Поэтому я сейчас больше времени уделяю фонду «Жизнь в движении». Я давно гляжу в ту сторону и вижу, что огромное количество детей нуждается в протезировании, которое в большинстве случаев делается на должном уровне только за рубежом. Хочется это исправить. В мае мы открываем центр протезирования «Хочу ходить» под Москвой, где будут использоваться новейшие технологии изготовления протезов. Кстати, в марте фонду исполнилось пять лет, это мой маленький ребенок, которого надо поднимать.

Как вы относитесь к digital-миру? На кого-то технологии наступают, кто-то в них купается. Ваша страница в Инстаграме весьма односложная…

Это не я, меня нет в сетях. Я тугой на это дело человек, интроверт, мне хватает общения в давно сформировавшемся, уютном близком кругу. Я его берегу и не хочу расширять, потому что это распыление энергии. Работа над ролями занимает так много времени, потому что я привык на клеточном уровне разбираться. Чтобы проникнуться психологией героя, надо уйти от мира. Поэтому телефон с кнопками на айфон я поменял всего два года назад. До этого у меня на пальцах были мозоли от набора SMS. Друзья жалели, говорили: «Не пиши, кинь один знак – мы поймем, расшифруем». С появлением айфона , конечно настала другая жизнь – приложения, почта, все ко мне приходит быстрее. Все, кроме виртуального общения. Не могу до конца понять, что такое лайки, почему все хотят лайков на фотографию еды или себя утром в постели. Безудержный нарциссизм мне не близок. Может быть, я устарел.

Но ведь эту культуру общения можно обратить на пользу тому же «пятилетнему ребенку», о котором мы только что говорили. Если бы вы, Женя, рассказывали в соцсетях про работу фонда, это точно не было бы лишним, правда?

С одной стороны, возможно, это кратчайший путь. Но при этом много времени уходит впустую, понимаете? Я вижу, как мои товарищи гибнут в этих сетях, общаются со мной, не отрывая глаз от телефона, прощелкивают километры ерунды, тратят время, которое им никто не вернет.

Я читала, как Андрей Могучий, с которым вы готовите спектакль «Она уехала в Москву», прислал вам ссылку на запись Монеточки – послушать. В итоге она у вас будет играть?

Нет, появилась другая идея. Монеточка – большая звезда. Но я благодарен Андрею за знакомство с сегодняшним поколением, это интересно. Идея с певицей Монеточкой не случайна: Роман Михайлов, автор «Она уехала в Москву», не писатель, он физик. Именно поэтому Андрей ищет не профессиональных артистов, чтобы передать звенящую правду текста. Это нежная роуд-стори про трех молодых людей, которые сбегают из сумасшедшего дома, чтобы найти девушку одного из них.

У вас, если не ошибаюсь, трое племянников. Скорее всего, они тоже сидят в телефонах, общаясь с вами. Или как в вашей семье это происходит?

Моя сестра строга, она ограничивает время, которое дети проводят в Сети. Но, конечно, они в курсе всего и усваивают технологии очень легко.

Чему вы учите их, а они – вас?

На самом деле, наши встречи – не столько учение, сколько взрыв мозга и беда для всех окружающих. Мы хулиганим, творим, выдумываем. У нас фантазия работает на одном уровне, не знаю, у них на моем или у меня на их. Мальчишки творческие, уже ведут какие-то программы, снимают фильмы. Тимоша, самый старший, увлечен монтажом.

«Стиляги для меня – это такое испытание на прочность. Ведь за время спектакля у моего героя Мэлса случается крах всего: личной жизни, идеалов, мечты. Но, как мне кажется, он не теряет веру в себя. Она у Мэлса останется до конца, просто он научится выражать это по-другому. Внутренняя сила не позволяет таким ребятам сдаться, даже если это будет означать, что он останется один.

Вы, я знаю, увлечены постановкой «Иранской конференции».

Текст Ивана Вырыпаева я читал взахлеб. Настолько это талантливо написано, что я невольно соглашался с монологом каждого героя, неважно, либерал говорил или традиционалист. Безусловно, спектакль посвящен не только Ирану – они все рассуждают о том, что происходит в мире.

Еще мы собираемся ставить спектакль по роману Уэльбека «Покорность», который я сейчас с увлечением читаю. Я раньше воспринимал антиутопию как жанр, относящийся к необозримому будущему. Уэльбек пишет про завтра – случились выборы во Франции, к власти пришел мусульманин и все поменялось. Я считаю, что за последние пять лет мир сошел с ума. Что-то невероятное происходит и с правами человека, и против прав человека. Мы все переступили какую-то очень опасную грань.

Можете привести пример?

Как Женя Миронов могу сказать, что меня очень волнует движение #MeToo. Не так давно общался с удивительной Кейт Бланшетт, она пришла на спектакль «Сказки Пушкина». Потом мы ужинали вместе, и я ее спросил про судьбу очень уважаемого мною Кевина Спейси – неужели это все, его карьера закончена? Если он виноват, пусть решает суд, я это делать не берусь, но меня потрясло, что великий артист оказался окончательно похоронен. Я сказал, что не верю в святость остальных, нас всех, включая самого себя. И как будто упал железобетонный занавес в нашем разговоре. Я понял, что на Западе другой точки зрения на этот вопрос быть не может.

Снова о планах. Что будет поле «Иранской конференции»?

Дальше Стефан Брауншвейг – художественный руководитель театра «Одеон» в Париже – будет ставить «Дядю Ваню». Хотя премьера намечена на осень, я пока в ту сторону не ходил, у меня с Чеховым сложные взаимоотношения. Боюсь, с некоторым замиранием сердца жду репетиций. Осенью же делаем творческую программу памяти Эймунтаса Някрошюса на фестивале «Территория». Он был очень близким мне человеком, его уход – большая боль и ужасная утрата. А еще мы приступаем к работе с Алвисом Херманисом над новым спектаклем, премьера состоится через год.

Источник: Marie Claire, май 2019

Фото: Виктория Одиссонова