Андрей Фомин: «Миссия театра – не диктовать, а провоцировать»
Актер Андрей Фомин, играющий в «Иранской конференции» модератора Филиппа Расмусена, рассказал, почему репетиции шли по особой методике и чем новый спектакль так впечатляет зрителей.
Говорят, что актеры репетировали «Иранскую конференцию» по отдельности и встретились полным составом уже на премьере. Это правда?
Это действительно так. Мы не репетировали в привычном понимании. Получив распределение ролей, актеры все время ждали, когда же начнутся репетиции. Но позиция режиссера как раз заключалась в том, чтобы их не проводить, поскольку он хотел сохранить живость конференции. Он сказал нам: «Вы все выдающиеся артисты – пожалуйста, работайте со своими текстами, как хотите. Мне нужна ваша личная история».
Я понимаю, насколько это инновационно и правильно, потому что каждый артист привносил что-то свое, очень личное, глубокое. И навязчивости режиссера здесь не было. Собрав столько звезд на одной сцене, можно было попасть в крайность, когда каждый тянет одеяло на себя. Но режиссер смог добиться того, чтобы никто ничего не разыгрывал, а работал очень документально.
Это вам как актеру усложняло задачу?
Да. Потому что актер всегда надеется на режиссера, ждет, что ему сейчас скажут, что когда нужно делать, куда пойти и как сыграть. А когда тебе говорят: «Давай действуй, как считаешь нужным», то это по сути то же самое, как если бы тебя выбросили в океан и сказали: «Плыви, как хочешь». Это непросто, но в этом плавании ты находишь свой путь и свою интонацию.
Сколько всего актерских составов задействовано?
Существует два базовых состава. На несколько ролей у нас по три исполнителя. Это, конечно, всегда совершенно разные спектакли, потому что актеры постоянно меняются, все играют по-своему, и в этом еще одна уникальность истории. Очень часто режиссеры делают определенный рисунок роли, в котором потом действует актер. Здесь же каждый герой – это отдельная индивидуальность. Мне это хорошо видно, потому что я играю человека, организовавшего эту конференцию, которая потом вдруг пошла не по правилам. Кстати, здесь нет и не может быть главной роли. И в этом тоже невероятным образом отражается принцип демократии. Все монологи в спектакле абсолютно равнозначны даже с точки зрения объема, количества знаков в тексте.
Чисто по-человечески, как зрителю, какой из монологов вам ближе? Что больше всего цепляет?
Лично мне запал в сердце эпизод, когда в сложный период жизни человек слышит голос, который его спрашивает: «А разве это по-настоящему важно?». Смысл в том, что некто много лет писал рукопись, а потом она вдруг сгорела. Он не находил себе места, пока не услышал вот этот вопрос. Недавно я тоже столкнулся с определенной проблемой, очень переживал, не спал ночами, у меня началась депрессия, а потом вдруг я вспомнил тот волшебный голос и спросил себя: а разве это по-настоящему важно? Ведь я жив-здоров, надо мной голубое небо, вокруг меня мои дети и люди, которых я люблю. Так ли важно все остальное на фоне главных человеческих ценностей? В этом спектакле каждый человек находит для себя что-то полезное и важное. Поэтому он так трогает. Я думаю, что театры просто разорвут эту пьесу. Предрекаю ей невероятный успех во всех театрах России. Думаю, ее поставят в каждом городе.
А как обычно реагирует публика? Есть какие-то наиболее ударные места, где реакция всегда одинакова?
Нет, такого нет. Все спектакли «Иранской конференции» совершенно разные. Иногда на этом спектакле люди смеются, и он переходит в жанр комедии, а иногда все сидят просто подавленные. Театр – это абсолютно живое искусство. Отклик на спектакль предсказать невозможно. Он зависит даже от того, пасмурным или солнечным был день. В понедельник атмосфера одна, в пятницу совершенно другая. Например, перед выходными, какой бы ни был спектакль, публика всегда легкая – на реакцию, на смех, на аплодисменты. Многое зависит и от комбинации людей, которые пришли. Если в зрительном зале сидят в основном женщины, это однозначно будет бешеный успех, аплодисменты, хохот, слезы и все вместе. А если собрать зал из одних мужчин, то играть будет очень сложно. Однажды у нас был целевой спектакль «Figaro. События одного дня» для работников ФСБ. Эти люди не реагировали никак, и в зале висела свинцовая зловещая тишина. Вот вам разница.
А между российскими и зарубежными зрителями есть различия? «Иранская конференция» ведь сначала была поставлена в Европе.
Это лучше спросить у режиссера. Знаю, что спектакль с огромным успехом идет в Польше. Но мне кажется, это очень русская пьеса. В ней много слоев. Я дам небольшую подсказку уважаемым читателям журнала «Жара», почему ее действие происходит в Дании. Автор обращается к шекспировской драматургии. Всем известна фраза Гамлета: «Дания – тюрьма». И мы, как раз находясь вот в этой Дании, которая тюрьма, говорим сами о себе, то есть о России. Это очень сильный и интересный драматургический ход.
Как считаете, этот спектакль был бы актуален, например, десять лет назад?
Думаю, да, потому что он говорит о человеческих вещах. Это история о смысле жизни, размышления о Боге, о том, что такое «Бог во мне», что такое свобода человека. Сегодня мы существуем в эпоху тоталитарных режимов, разности религий, свободы и несвободы. Это по сути размышления о том, из чего человек состоит. Это пьеса о каждом из нас. Она не привязана ко времени. Но при этом мой персонаж, например, упоминает совсем недавние события – теракты в Европе, Новой Зеландии и на Шри-Ланке. Так что отчасти это абсолютно документальная вещь. Миссия театра – не диктовать, а провоцировать, и весь этот спектакль – в определенном смысле провокация. Он визуально очень сухой, лаконичный, действия мало. Но это очень тонкая и очень крутая постановка. Почему «Иранская конференция» производит такое глубокое впечатление? Потому что она заставляет зрителя задуматься – о себе, о том, как он живет и что вокруг него происходит
Источник: “Жара”, июнь 2019