Второе Проклятое поколение
18 день Месяца Старцев 838 оборота.
Впервые девочки завтракают только вдвоем за столом. Отец стоит у окна, мрачной нетерпеливой тенью закрывая неожиданно ясный после вчерашнего урагана утренний свет.
– Папа приехал час назад, – тихо шепчет сестре на ушко Ирида, прикрывая губы чашкой чая, – Он всю ночь был в больнице и ждет, чтобы отвезти нас туда.
Скилла кивает. Она слышала, спрятавшись в коридоре перед большой лестницей, как внизу родители сначала ругались, точнее, кричала мама, а потом еще долго всхлипывала у папы на плече. Девочка тоже плакала, сжавшись в комочек в своем потайном месте.
Со вчерашнего вечера внутри ее маленькой груди поселилось горькое, острое чувство. Бывало, что она порой чувствовала слабую, едва заметную его тень, когда ее любимые герои в книжках умирали, или когда она теряла любимые игрушки. Но, то, что чувствовала она сейчас, поглощая один за другим блинчики было по-настоящему страшным. Словно у нее из груди забрали ребрышко. Никто, казалось, не видел. Не замечать это отсутствие могла и Скилла. Только в какой-то момент, ее дыхание срывалось, и в горле нарастал тяжелый комок, давивший из нее горючие слезы. Но Скилла твердо это усвоила с ночи – все они, ее мама, папа, и даже Ирида, которая в первый раз заплакала при младшей сестре только вчера, чувствуют то же самое. И если она будет рыдать, то никому от этого не станет легче. Поэтому лучше давить комок слез комком блинчиков, вкуса которых девочка даже не чувствует.
Ирида буравит светлыми глазами нетронутую стопку блинов, словно надеется, что они исчезнут. Затем молча переводит взгляд на объедающуюся сестру и подвигает ей свою тарелку. Скилла кивает ей и впивается маленькими зубками в новый блин. Вздохнув, старшая сестра встает из-за стола. Девочка осторожно подходит к папе. Бартолд погружен в свои мысли так глубоко, что не замечает старшей дочери. Впервые в жизни он кажется Ириде старым. Обычно держащий идеально прямую спину, сейчас кажется, будто на его опустившихся плечах лежит неподъемный вес. Между нахмуренными русыми бровями залегли две глубокие морщины, а такие же светлые, как и у дочери, глаза черны от горя и утомления. Ирида осторожно ныряет под его большую руку, лежавшую на подоконнике и прижимается к нему. Папа высокий, и несмотря на то, что девочка к 12 обороту неплохо вытянулась, ее макушка едва ли достает ему до груди. Она не плачет. Слезы кончились еще ночью, а когда она узнала, что братья живы, то ей даже стало намного легче. Но это не значит, что Ириде не нужно сейчас тепло. Это не значит, что для папы оно будет лишним. Бартолд осторожно сжимает ее хрупкое плечо. Смешно, но Мост Антанты тоже простоял 12 оборотов. Разве такое гигантское, почти совсем новое сооружение, соединявшее страны, не должно было выдержать любой удар?..
Эрна стоит молча, отрешенно щелкая каналы телевизора, даже не поднимая глаза на экран. Впрочем, строго говоря, ничего нового не показывают. Перед ней мелькают обломки моста и развороченные дымящиеся машины, куски поезда, мерзкие гавьётты, окончательно озверевшие от вида и запаха смерти, нападавшие на людей, вертолеты, спасатели, раз за разом безуспешно ныряющие в пучину грязного после шторма моря, рыдающие и раненные люди, доктора, бегущие с носилками... Ничего нового не говорят. Цифры постепенно складывались: почти полторы тысячи погибших и еще где-то три сотни пропавших без вести. Второе число застыло и не менялось, ни дополняя безумную первую цифру, ни пополняя легион раненных, ни уменьшая – шторм унес очень многих. Вероятно, большинство так и не найдут. Зато тех, кто лежал в больнице становится все меньше. Мама устало закрывает глаза и выключает телевизор. После утренней истерики ничего не осталось, словно внутри все огнем сожгло. Ее растерянные глаза натыкаются на свежую газету. На ней пестреет броский заголовок: «Второе Проклятое Поколение. Сколько еще невинных жизней заберет Мексханис?» Эрнестина рвет бумагу на мелкие кусочки, тут же сминая их, швыряет несчастную газету в мусорное ведро.
***
Дождь горными потоками стекал по стеклу, преграждал непроницаемой стеной дорогу домой для сотен машин. Люди стояли на Мосту Антанты второй час, медленно, но верно продвигаясь вперед. Напряжение в воздухе было далеко не только из-за разразившейся грозы. Я знал, что очень многие, как и мы, застряли в Кативии недели на две из-за беспорядков и последовавшей после них бюрократической волокиты. Всем не терпелось, наконец, попасть домой, и внезапно разразившаяся жуткая гроза не могла никого по-настоящему остановить. Через ряд от нас стоял поезд, жутко подрагивавший на монорельсе. Отец временами тревожно косился на него, бормоча под нос, что нужно быть форменным идиотом, чтобы отправлять в такую бурю электропоезд. Мне показалось, что он сто раз проклял себя за то, что решил поехать именно сегодня. Если бы не пение мамы, усыпившее раскапризничавшегося было в начале пути Метэлла, мне бы было по-настоящему жутко. А так, умиротворенный и полусонный, я завороженно наблюдал за бушевавшими за окном небом морем. Несмотря на то, что был разгар дня, тучи были так черны, что мир вокруг слабо освещали лишь фары машин, фонари на самом мосту, и иногда вспыхивавшие зарницы. Наверняка снаружи стоял страшный гвалт, но в машине было тихо, и сильный голос мамы, развернувшейся с переднего сиденья, чтобы приласкать Метэлла, прикорнувшего на моем плече, заполнял нагретый воздух. Ее светлые волосы блестели золотом в свете молний. Она пела на своем родном кативийском простую колыбельную, которую я не слышал с самого детства. Это так отличалось того, как она выступала обычно. Я скучал по этому. Очень скучал. Мама ласково улыбнулась мне сквозь пение и протянула мне руку.
Я знал, что сейчас произойдет.
…Пожалуйста…
Мир с оглушительным грохотом, от которого не могла спасти и лучшая звукоизоляция, дрогнул и накренился. Папа закричал, выворачивая руль.
НЕТ!
Я изо всех сил дернул дверь сминавшейся машины и выскочил прочь, под ледяные потоки дождя, больно хлестнувшие меня по лицу…
…Холодная вода, наконец, дала мне проснуться. Последние зрители ушли из «Ренны» пять минут назад. Прощальный концерт Орнеллы Бранитель – большое событие для всего города. Не мудрено, что собралась такая толпа. И хоть я хорохорился и долго напрашивался на то, чтобы пойти вместе со старшими, я ужасно устал и хотел спать. Но это стоило того – от взбешенной Ириды, которую оставили у Хершеров присматривать за младшими, до последней ноты, прозвеневшей в баре. Это был мой первый концерт, и несмотря на то, что все старшие были рядом, я чувствовал себя таким взрослым. Да и увидеть маму на сцене, пусть и маленькой, было здорово. Я подошел к двери туалета и прислушался. В «Ренне» всегда была отличная звукоизоляция, но я все равно смутно слышал, как мама рассеянно перебирала струны акустической гитары, довольно мурлыча под нос какую-то простенькую песенку, как сдвигали столы и стулья уставшие официанты. Слышал грудной смех Эрны и смех папы – судя по тому, как обиженно бурчал дядька Кас, смеялись над ним. Их голоса сплетались в одну мелодию. Несмотря на усталость, внутри у меня словно горел свет, так спокойно и хорошо мне было. Я постоял еще немного. Наверное, от переутомления, но почему-то я почувствовал странную тревогу. Глупый страх, что если я сейчас открою дверь, случится что-то очень плохое. Я фыркнул, отгоняя от себя дурные мысли.
Ничего не произошло. Кошмары снятся, но потом их смывает водой.
Скрип двери обернулся скрипом сотен покрышек. Больно…
Я тряхнул головой, и поднял лицо на старших. Первое, что увидел – кровь. Кровь заливала золотистое дерево акустической гитары. Заливала кружево юбки. Руки, золотистые от загара, изломанные и дрожащие, с осколками тонированного стекла, точащими из черных зияющих ран, истерически перебиравшие струны. Лицо, искаженное ужасом и болью, исцарапанное, залитое кровью, сочащейся из глазницы, пронзённой темным осколком. Рот, искривленный, с крепко сцепленными зубами, все еще пытающийся то ли вскрикнуть, то ли пропеть…
Мама…
Каждый вздох приносил чудовищную боль, разрывая легкие. Но перестать дышать я не мог, равно как и держать судорожно сцепленные руки на плечах младшего брата, не давая ему поднять голову. Время растянулось в бесконечную петлю. Озон, запахи железа и человеческого тела сводил с ума. Мама была над нами, и я знал, что Метэлл ни за что не должен ее увидеть. Весь мир сжался на этой мысли. Кажется, он плакал, наверняка он плакал, но я уже ничего не понимал. Я прижимал брата к себе, пока машину не открыли, и в глаза не ударил свет сотен звезд, сменившийся благой тьмой.
***
– Эй, – нерешительно шепнула Ирида, легонько касаясь плеча брата.
Его дыхание, до этого хриплое, неглубокое и рваное, на несколько секунд остановилось, заставив Ириду испуганно замереть. Однако, в следующий момент Орион, к ее облегчению, вздохнул и приоткрыл затуманенные темные глаза.
– Давай, брат, просыпайся, – девочка сжала его плечо и заговорила куда увереннее, хоть и тихо. – Папа велел разбудить тебя через час, если он сам не подойдет.
– К-где-е я? – едва смог прохрипеть он.
– В больнице. Держи, – с этим она бесцеремонно запихнула ему в рот трубочку.
Хоть пить лежа на животе и было ужасно неудобно, но Орион, наверное, впервые в жизни ощутил такой искренний восторг перед водой. Глаза понемногу ловили фокус. Его кровать первой в ряду, прямо перед темным прямоугольником двери. Вплотную к неясно светлевшей стене стояла скамья, на которой он смог разглядеть тетушку и спавшую у нее на коленях Скиллу.
– С Метэллом все хорошо, он спит рядом, – Ирида кивнула, указывая ему взглядом на пространство за его затылком, – На нем ни царапинки, и если не считать синяков… Мы заберем его уже завтра к нам домой.
– К нам?..
Девочка, оттягивая с ответом, начала возиться с опустевшим стаканом. Не отводя от него глаз, словно поставить его на тумбочку в оптимальную точку было величайшей задачей ее жизни, она заговорила:
– О-орион, вы пока не сможете поехать к себе домой. Честно говоря, я не знаю, вернетесь ли вы туда вообще…
– Я знаю, Рида, – тихо ответил мальчик.
С тех пор, как он ее в последний раз так ее назвал, минуло два оборота. Почему-то от его спокойного шёпота, полного сочувствия, девочке стало горько. Она не смогла остановить так внезапно нахлынувший поток слез. Ей вновь показалось, что брат старше ее не на один жалкий оборот, а на целую сотню. Ириде было стыдно, но она просто не могла перестать плакать. Теплая, возможно, слишком теплая ладонь Ориона тяжело легла на ее дрожавшее плечо.
– П-прости…
Где-то с минуту они оба молчали. Орион, кажется, то ли о чем-то думал, то ли на что-то решался. Ирида же вновь наполнила стакан и, пытаясь успокоиться, принялась пить мелкими глотками. Мальчик подождал, когда она, наконец, вернет стакан на место.
– Ирида, я хочу увидеть их. Ты можешь мне помочь?
Несколько секунд они неотрывно смотрели друг на друга. Затем девочка коротко кивнула и откинула его одеяло. Подняться без лишнего шума было действительно трудно, и нос Ориона пару раз встретился с подушкой. Это напомнило Ириде, как они не раз вчетвером пускались в ночные приключения по Больваргу Хершеров, и она бы рассмеялась, если бы внутри все не сжималось от повязок, выпиравших из-под его больничной пижамы. Наконец он, с помощью Ириды, смог подняться. Слишком слабому, чтобы прочно стоять на ногах, Ориону пришлось опереться на острое плечо кузины. Палата была большой, на десять кроватей, и все они были сейчас плотно зашторены. К счастью, в крушении пострадало не так много детей, поэтому отделение работало в относительно штатном режиме, хоть и впервые в нем почти не осталось свободных палат. Кровать Метэлла тоже была отделена шторой, из которой слабо просвечивал золотистый свет ночника. Братишка всегда боялся темноты, хотя и отправлялся с ними в ночные авантюры, заявляя, что со старшим братом ему ничего не страшно… Пока Орион смотрел на него, спавшего так мирно и сладко в нежном свете ночника, ему казалось, что ничего не случилось, что они дома, и ему просто приснился кошмар. Мальчик глубоко вздохнул и медленно потянул штору обратно.
Спящая больница, переутомленная прошедшими сутками, не заметила крадущихся детей. Если кто-то из людей, оставшихся ночевать в коридоре, и заметил их, то не стал их останавливать. Те, кто погружен горе, редко замечают, что происходит вокруг. Как-то раз они уже пытались пролезть в морг на слабо. Тогда она испугалась. Возможно, поэтому Ирида осталась стоять в дверях, так удачно для них оказавшихся незапертыми. А возможно, ей просто было стыдно, и, даже когда она увидела, как её брат плачет, тяжело опираясь на полку, она не подошла, чтобы помочь ему. Когда спустя двадцать минут он вернулся, она молча крепко обняла его.