Трискелион

Когда-то давно Скилла наткнулась на литературную цитату о девочке, что была чужой в своей семье. Это были стихи, довольно красивые. Прочитав их в юности, она остро посочувствовала книжной героине. Как и та, девушка была непохожа на своих родных – генетическую лотерею выиграла её старшая сестра, Ирида, да и ни с кем у Скиллы, кроме, разве что неё, толком и не ладилось.

Тем страннее было то, что на свой восемнадцатый день рождения она получила через сестру подарок от отца: крайне старую шкатулку с любопытным механизмом, искусно спрятанным в бионическом узоре, походившим на хитросплетения кровеносной системы. Замочек в его середине был выполнен в форме человеческого сердца, и на нём была изящно выгравирована литера "H" — "Хершер", первой буквы их фамилии.

— Отец сказал, что это семейная реликвия, и ещё никто не смог её открыть, — объявила Ирида. — Это, вроде как, традиция — дарить её самому достойному потомку на совершеннолетие.

Скилла непонимающе посмотрела на сестру, но та ответила ей примерно таким же взглядом небесно-голубых глаз.

— Если ты не веришь, что папа в тебе души не чает... Я даже не закончила старшую школу, раз уж на то пошло, — пожала плечами Ирида. — А ты поступила в университет. Уж кто из нас умнее?

Девушка фыркнула:

— Система образования крайне редко показывает реальное положение дел вот здесь, — она демонстративно постучала костяшками пальцев по высокому лбу. — Раз уж на то пошло, он передал её через тебя, чтобы мы попробовали вместе. Да и мне сложно поверить, что отец уже не открыл эту шкатулку.

Её ладонь задумчиво скользнула по чуть зеленоватой от времени бронзе коробочки. Она была настолько же красивой, насколько и жутковатой.

— Хочешь верь, хочешь нет, но папа сказал, что за почти двести лет никто не справился, — Ирида села поближе к ней, рассеянно разглядывая таинственную вещицу. — Её сделал тот самый Ламмерт.

Скилла невольно поёжилась. Их семья была древней. Действительно древней, они перебрались в Канаду в середине XIX века из Баварии, и даже тогда их род считался старым. Когда-то давно мама рассказывала про Ламмерта, как про жуткого призрака, приходящего к своему потомку перед его скорой гибелью. Да и в такую даль, говорят, он направился не из тяги к первооткрывательству, а стараясь сбежать от обвинений в колдовстве, что было странно для такого позднего времени. В общем, о пращуре говорили только в таком, мистически-негативном ключе.

— Может, другие Хершеры просто боялись её открыть? — рассмеялась Скилла.

— О да, что же может храниться в такой жуткой штуке? Бактерии, поражающие кровеносную систему? — присоединилась к шутке её сестра.

— Ну да, хорошее объяснение какого-нибудь родового проклятия, — фыркнула девушка, но отчего-то ей стало грустно за пращура. Как бы то ни было, если бы не он, не было бы и династии врачей, навыдумывавшей про него небылицы. — И хорошая мысль про кровь.

Ламмерт был врачом, и единственным известным ей задокументированным фактом о нём был тем, что он основал в Квебеке больницу, в которой работали все Хершеры. И если легенда о шкатулке не врала, и он действительно был тем, кто смастерил её, то было бы странно, что кровеносная система неправильно примыкала к сердцу. Не то чтобы они с сестрой последовали делу своего рода. Ирида с огромным удовольствием бросилась в авиацию, а вот она сама готовилась к своему первому учебному году на ветеринарии. Но всё же...

— Видишь, здесь по толщине не сходятся линии, — Скилла почувствовала, как в её сердце разгорелся азарт, и судя по тому, как засопела Ирида, ей тоже стало интересно.

Вместе они вертели шкатулочку в руках, стараясь отследить путь извилистой толстой линии — верхней полой вены.

— Я думаю, она... слева, — тонкий длинный пальчик сестры скользнул по стенке и щелкнул по левому предсердию. — Только что нам это даёт?

Скилла пожала плечами.

— По крайней мере, это начало.

Коробочка была явно не пустой — что-то глухо стучало внутри, пока они вертели её, забыв про нарезанный праздничный торт.

Скилла перевернула её снова, так, чтобы вена "росла" сверху вниз. Содержимое шкатулки глухо стукнуло, настолько тяжёлое, что практически ударило её ладонь. Она присмотрелась к правому предсердию и задумчиво щелкнула по правому желудочку, где-то там, где должен быть синусовый узел — место, отвечавшее за ритм. Только потом должен был сокращаться левый желудочек — девушка ударила и там, и... она почувствовала лёгкую и короткую вибрацию. Настолько, что можно было перепутать с дрожью своей же руки — металлическая безделица была увесистой.

И всё же, уже её сердце забилось ещё скорее, когда она взглянула на сестру.

— Скорее всего, мы не сможем её открыть, механизмы вряд ли кто-то смазывал.

Ирида закатила глаза.

— Я её распилю, если будет нужно. Давай, я подержу, а ты попробуй развернуть сердце.

Так Скилла и сделала. Едва-едва, но металл начал поддаваться их общим усилиям. Девушка сжала пальцы на сердце добела, и вдруг почувствовала настолько внезапный резкий укол, что взвизгнула — больше от испуга, чем от боли. Сестра, испугавшаяся её писка, едва не выпустила шкатулку, но механизм вдруг заработал с удивительной лёгкостью, и сердце с щелчком встало на место.

Проколотый большой палец саднил и кровил, И Скилла, с трепетом глядя на то, как в шкатулке появляется тёмная щель, подумала о том, что её кровь каким-то образом смазала детали.

— Что за хрень? — возмутилась Ирида. — Похоже, прапрапрадед и правда был с приветом. Больно? Я за аптечкой. Не открывай эту жуть!

Приказ был разумным, но она уже поранилась, и сомневалась, что могло случиться что-то ещё хуже, кроме заражения крови. Скилла зажала палец салфеткой и всё же из осторожности подняла крышку вилкой. Никаких демонических "Джеков-из-коробки" или ядовитых газов или кислот на неё не набросилось. Вместо всего этого перед ней предстали лишь прекрасно сохранившиеся от отсутствия света и воздуха алый бархат, которым была оформлена внутренность шкатулки, небольшой белоснежный конверт и серебряный ключ на длинной цепочке. Скорее всего, и поцарапалась она из-за того, что держала всё неправильно, и какая-то случайная деталь механизма её задела.

— Так и знала, что ты меня не послушаешься! — насупилась Ирида, с грохотом опуская на стол рядом со шкатулкой жестяную коробку аптечки.

— Не волнуйся, я бы не стала читать письмо без тебя. Мы же открыли всё вместе.

— Ага, откроем ещё и конверт с сибирской язвой, — поморщилась девушка, грозно встряхивая в руках перекись водорода.

— Не злись так на прапрадедулю, он оставил тебе красивый кулончик, — Скилла показала ей ключ – и правда очень красивый, однако старшая сестра только замахала на неё рукой.

— Хватит трогать всякие древние сомнительные штуки, пока я пытаюсь тебя обработать!.

Девушка пожала плечами, разглядывая изящный ключ. В шкатулке он казался куда тяжелее, но на самом деле не весил почти ничего. Его головка, оплетённая цепочкой, представляла из себя острый в своей изящной тонкости растущий полумесяц, состоящий из хитросплетений узоров – “магических”, насколько Скилла могла судить. По крайней мере она узнала завитки трискелиона. Без каких-либо швов, головка идеально примыкала к длинной шейке ключа, которая оканчивалась коронкой – несмотря на её эстетичность, выглядевшей вполне функциональной. Иной вопрос: существовал ли ещё на этом свете замок, что этот красивый ключик мог бы открыть.

Кажется, Ирида переволновалась не на шутку – палец с небольшим уколом был забинтован так, будто младшая сестра его сломала. Она не стала её дразнить, её забота была слишком милой.

— Ладно, попробуем открыть это чёртово письмо, — наконец, решилась девушка.

Пряча улыбку, Скилла распечатала синий сургуч с вензелем их фамилии десертным ножом. Почерк пращура – девушке совершенно не верилось, что это мог быть мудрёный сюрприз от отца; оказался размашистым, но весьма разборчивым, чего она не ждала от старого документа. Написано оно было на немецком, который обе сестры никогда не учили. Впрочем, его содержание не представляло из себя ничего такого, с чем не справился бы переводчик. Кроме старых слов, вышедших из обихода. И приписки внизу, напутствия, как Скилла выяснила намного позже, на готском.

Ламмерт показался ей по письму довольно милым парнем. Хотя, конечно, сердечности ему мог добавить и машинный перевод. По сути, в письме не было ничего выдающегося – ни великих откровений, ни секрета философского камня. Он просто искренне поздравлял того, кто читал его строки и надеялся, что тот, кто разгадал его несложную загадку, жил в совершенно новом, открытом и более счастливом мире. Но было кое-что другое. Координаты и приглашение. Кажется, “мистическая” слава окружала Ламмерта ещё при его жизни, а не налипла на него драматической патиной со временем, потому что он говорил, что в этом месте хранится его самый горький секрет.

— Никто не знал точно, отчего он так сорвался и переехал сюда. Он так ничего и не рассказал никому, — задумчиво проговорила Ирида. — А координаты-то европейские, южные…

Она переписала их в поисковик, и, вопреки тому, чтобы привести куда-нибудь в Баварию, результат выдал южную Италию, а именно город Палермо.

Старшая из сестёр почесала затылок, бормоча о том, что, вероятно, их пращур либо ориентировался не на север и восток, или система как-то поменялась с 19го века, но первый вариант забросил их куда-то в Тихий океан, в чём было ещё меньше смысла. Скилла сама открыла поисковик, и вернулась к Палермо. Что-то смутно зацепило её внимание. Этот красивый город был столицей всей Сицилии, флагом которой было нечто… интересное.

— Трёхногая тётка танцует канкан? — Скилла поперхнулась хохотом от шутки неожиданно заглянувшей в её телефон сестры.

— Похоже на то, — проговорила сквозь смех девушка. — A ещё похоже на трискелион.

Скилла снова показала ей ключ, украшенный этим символом. Старшая сестра задумчиво хмыкнула, и сама решила открыть карту итальянского острова. Девушка, однако, зашла в тупик. Палермо, судя по всему, был большим и старым городом. Что именно в нём нужно было искать, было ей совершенно непонятно.

— О, я нашла тебя, — издевательским колокольчиком рассмеялась Ирида, указывая на небольшую скалу где-то в морском проливе.

Младшая сестра устало вздохнула, закатив глаза. Матушка заявляла, что она назвала своих дочерей в честь цветов, но и по ботанике было заметно, кто из сестёр был желанным ребёнком, а кто вышел неожиданностью. Едва ли за великолепием ириса можно было заметить маленькую пролеску. Хотя отец добавлял, что на самом деле, имя в большей степени досталось ей от самой младшей, приёмной дочери Ламмерта, которую он умудрился каким-то образом застать живой в глубоком детстве.

Впрочем, даже без цветов и имён древних старушек, девушку порядком утомили шуточки знатоков античной мифологии и поклонников творчества Лавкрафта.

— Я думаю, это судьба, — закивала Ирида. — Прапрапрапрапрапрадед назвал так свою младшую дочурку, и ты носишь её имя, являясь младшей. Ты открыла эту шкатулку. Ты действительно должна полететь в Палермо.

***

Какой бы смехотворно-безумной ни казалась эта мысль, и как Скилла бы ни закатывала на увещевания сестры глаза, итальянские каникулы на самом деле были заманчивой идеей. По правде, девушка кривила душой, когда заявляла, что вся эта история скорее всего розыгрыш Ириды. Во-первых, это было совершенно не в её стиле. Во-вторых, у сестры не было совершенно никаких связей с Европой. И потому, в-третьих, Скиллу зацепило всё это. Тайна, напоминавшая старые приключенческие фильмы об археологах или историках, разгадывающих секреты прошлого. Ключ-кулон всё чаще повисал на её шее, и она даже решилась отправиться в фамильный особняк, чтобы покопаться в библиотеке. Впрочем, она не нашла ни одного документа, что мог бы сохраниться до приезда Ламмерта в Квебек. Будто он уничтожил все мосты, связывавшие его с прошлой жизнью. Она не стала спрашивать отца – Бартолд никогда не интересовался жизнью своего предка, в отличие от мамы, но…

Девушка нашла кое-что другое. Книги – действительно древние, каждой из них было не меньше сотни лет, и Скилла решилась прикасаться к ним только в перчатках. Она не знала, что именно искала, но в томике “Дракулы” Брэма Стокера – буквально первого издания; девушка обнаружила уже знакомый размашистый почерк, всего две буквы на полях страницы, где Ван Хельсинг рассказывал о том, как возможно убить вампира. Распознать две буквы для неё оказалось делом намного более простым, чтобы после обратиться к силам интернета. Тот ответил, что её пращур, вероятнее всего, усмехался над происходящим в эпизоде. Это дало ей ровным счётом ничего, кроме того, что теперь девушка могла попробовать расшифровать его заметку из письма.

Вероятнее всего, всё это так сильно увлекло Скиллу из-за одиночества. Как только школа кончилась, её друзья разъехались не только по другим городам, но даже и странам. Да и Ирида должна была вот-вот уехать – в её академии были совсем иные правила. Так что, в сущности, быть одинокой в Квебеке или в Палермо для неё не имело никакой разницы, кроме романтического флёра приключения. Даже несмотря на то, что она понятия не имела, что делать в Италии, было здорово отправиться в совершенно новое место.

Перед отъездом, Скилла всё же заглянула в библиотеку ещё раз: поискать хоть что-то, что могло остаться от дочери Ламмерта. И она в самом деле нашла – её дневник, который старшая Скилла вела, когда была ей ровесницей. Пращур вызывал у девушки смешанные чувства: благодарность, любовь, но вместе с тем несколько брезгливую жалость и обиду. Ей часто казалось, что уже тогда весьма дряхлый старик взял её к себе из жалости и практически в качестве сиделки. Один из его сыновей относился к старшей Скилле ужасно, особенно после того, как именно она получила в подарок от отца шкатулку. Скилла поняла не совсем всё: почерк у девушки был неразборчив, и сверх этого она смешивала сразу три языка, и даже готский, которому Ламмерт её иногда учил, да и писала далеко не всегда прямо о некоторых событиях, видимо опасаясь, что дневник прочтут. Но в отношении разочаровавшего Ламмерта сына, Кольмина, о котором младшая Скилла даже не слышала, было ясно, что в деле был замешан расизм и какие-то ещё малоприятные флюиды по отношению к девушке, тогда годившейся ему в дочери. Но к делу это всё не относилось, и она подумывала оставить дневник до своего возвращения, пока не наткнулась на заметку о том, что Ламмерт вновь впал в состояние делирия и бредил. К удивлению старшей Скиллы – об Италии и эпидемии.

К сожалению, больше ничего об этом дневник не рассказал, но улетала девушка с уже куда большей уверенностью в том, что продолжит следовать за хлебными крошками.

Скилла попрощалась с отцом очень странно. Она упросила старшую сестру не рассказывать ему ничего о том, что они открыли шкатулку. Судя по всему, отцу было совершенно всё равно на её судьбу, так что наверняка он бы сказал своё извечно-равнодушное “молодцы” и ушёл бы заниматься своими делами. Девушка не признавалась себе, что хотела его впечатлить, хотя понимала, что скорее всего, что бы ей ни удалось узнать в Палермо – а она очень сомневалась, что удастся узнать хоть что-то; его реакция не то чтобы поменялась бы. И всё же… Скилла впервые собиралась лететь на самолёте, и впервые собиралась уезжать так далеко от дома. Несмотря на то, что всю старшую школу она прожила в городе и почти не приезжала в особняк, теперь их должны были разделить государственные границы и океан. Не то чтобы он уже не разделял их метафорически, но реальный… Пусть она и сомневалась, что проведёт в Италии хотя бы полную неделю, отчего-то, уезжая, Скилла крепко обняла его – и от осознания, что кажется, они делали это впервые за пару лет, она расплакалась. Часть её тут же расхотела уезжать, но она поняла: в таком случае, всё останется на своих местах. Может быть, им нужно ещё одно объятие после разлуки, чтобы начать общаться снова.

Она прочитала о Ламмерте всё, что смогла найти в городском архиве. Судя по всему, у него была крайне двоякая репутация, и слухи о его связях с колдовством распускали те, кому не нравилось то, что он делал. Мама же просто всегда любила мистические истории и сказки. Наверняка она посчитала, что детям будет интереснее история про то, что их предок был тёмным колдуном. И в большей степени, была права. Но настоящий Ламмерт нравился Скилле всё больше. Он направлял все свои деньги и силы на то, чтобы сделать мир лучше. В том числе, являясь аболиционистом, пращур активно вкладывался в Подземную железную дорогу и старался сделать так, чтобы жизнь коренных жителей Канады была как можно лучше и свободнее. В том числе, его больница принимала любого пациента, оказывая наилучший уход.

С одной стороны, было странно, что у такого человека вырос такой сын, как Кольмин. Но судя по тому, какую бурную деятельность Ламмерт вёл, вряд ли у вдовца было время на то, чтобы уделять сыновьям должное внимание. С другой стороны, тот человек был слишком взрослым для того, чтобы требовать что-то от тогда уже престарелого отца.

Скилла думала о том, что скорее всего не понравилась бы Ламмерту. Оставляя шкатулку со своим секретом, он искал достойного потомка, чтобы поведать ему свой секрет. Это должен был быть её отец, не интересовавшийся совершенно своим предком, но по сути продолжавший его дело. Не праздная бывшая школьница, отправившаяся в дорогое путешествие от скуки. Но поворачивать назад было ещё глупее. Она потратила деньги и даже решилась сесть в лодку до Палермо – прямого рейса до Сицилии не было. Проплывая мимо одноимённой скалы, Скилла, чтобы не думать о глубине, думала о своей мифической тёзке. Наверняка, та Скилла возненавидела воду, пережив в ней мучительную метаморфозу. Запертая, одинокая, на скале, наверняка страдающая от своего проклятия, которое навлекла на неё её привлекательность. Возможно, она даже не знала, что превратило её в плотоядного ужасающего монстра, в котором осталась крупица человечности.

***

Италия встретила её ожидаемой жарой, шумом толпы туристов и древней красотой архитектуры. Скилла дала себе первый день на то, чтобы прийти в себя после долгого перелёта и сориентироваться на местности. Она многое постаралась выяснить заранее, и даже раздобыла студенческий билет в своём университете – в идеале, он должен был стать пропуском во многие места. Она надеялась, что итальянцы не станут вчитываться и задавать лишние вопросы о том, почему будущий канадский ветеринар интересуется человеческими эпидемиями из девятнадцатого века.

Напутствие из окончания письма на готском при переводе толком ничего не дало, кроме того, что это было зашифрованное изречение из латыни: “Multra egerunt, qui ante nos fuerunt, sed non peregerunt” – “Те, кто жили до нас, много свершили, но ничего не завершили”. Это уже было более знакомой землёй. Латынь Скилла начинала изучать ещё в школе, твёрдо намереваясь идти в медики. Впрочем, она всё равно решила поискать сообщества по готскому языку в интернете, предполагая, что ей ещё понадобятся консультации. Ламмерт был всё же склонен именно к нему, судя по всему.

Из этой фразы следовало, что его секрет был незавершённым делом, и он хотел, чтобы его потомок сделал его за него. Скилла очень сомневалась, что за двести лет задание пращура сумело бы сохранить хоть какую-то актуальность. К тому же, её беспокоило и кое-что другое: во время Второй мировой Палермо нещадно бомбили. А это могло значить, что то, что интересовало Ламмерта, и вовсе кануло в Лету.

В любом случае, её расследование началось с раннего утра в городском архиве, и осложнялось тем, что у неё не было ни точной даты рождения Ламмерта, ни точного времени его переезда в Канаду, ни уж тем более дат его пребывания в Италии. Ориентирами для Скиллы служили лишь дата основания госпиталя в Квебеке (1837) и уникальность имени пращура для здешних мест. Наверняка, чтобы построить что-то настолько важное в совершенно чужой стране, ему понадобилось время. Не только на само здание, но и на то, чтобы обзавестись связями и репутацией для его создания. Девушка почти не сомневалась, что Ламмерт отправился в Канаду напрямую из Италии. Так что поиски стоило сократить до тридцатых годов. Только вот в двадцатые в Европе не было каких-либо крупных эпидемий. Холера лютовала на Средиземноморье ещё на десять лет раньше. В любом случае, девушка решила сосредоточиться на двадцатых. К счастью, документы были оцифрованы, и поиск становился заметно проще. Но не скорее.

Скилла постепенно пролистывала архивы, попивая чертовски хороший кофе (жаль, без вкуснейшего вишнёвого пирога), не замечая, как проходило время. В целом, жизнь в Палермо в 1820-х была относительно мирной, насколько она могла судить из своего понимания итальянского – крайне скудного, основанного на знании латыни и французского. Это помогало ей не отвлекаться на какие-то любопытные житейские истории из глубокого прошлого, что она могла бы узнать из газетных вырезок и коллекций писем. Разве что, когда её кофе, закончившись, уже не мог заглушать собой всё отчётливее проступающий привкус разочарования, её взгляд зацепился за газетный заголовок, в котором упоминалась Япония. Это было настолько неожиданно, что Скилла всё же решила остановиться для прочтения с помощью переводчика. В целом, что она смогла разобрать, так это то, что в Палермо собирался приехать японский посол в Британии, господин Шинджи Абэ вместе со своей семьёй для отдыха, и что это было большое событие для города. Статья выходила в номере газеты за конец апреля 1829 года. Через какое-то время она наткнулась на несколько амбарных книг, и отметила, что в ту весну в богатых домах увеличился спрос на модисток и ленты – видимо, для гостей или ими самими устраивались приёмы и балы. Она бы так и оставила надежду найти хоть что-то об эпидемии или о пребывании Ламперта в этом городе, если бы не наткнулась на заметку из светской хроники о сиятельной фрау Хершер, затмившей всех дам на балу в доме господина Абэ.

Скилла ничего не знала о жене Ламмерта, кроме того, что он приехал в Канаду вдовцом и больше никогда не вступал в брак. Значит, скорее всего, его супруга встретила смерть совсем скоро после того бала. Сердце девушки сжалось от одной мысли – мог ли её пращур быть виновным в гибели своей жены и попытаться сбежать от этого? Но в таком случае, что должен был завершить его преемник спустя и так подразумеваемые долгие годы? Эксгумацию? Нет уж, это слишком походило на странный дешёвый детектив о ревнивом муже. Да и как врач, Ламмерт не мог не знать о том, что спустя более чем восемнадцать лет, от его жены наверняка ничего бы не осталось. Да и Скилле не хотелось думать плохо о своих пращурах. По крайней мере, пока что. Она вновь взглянула на перевод статьи, где фрау Эстер Хершер сравнивали с цветком белого шиповника с горных склонов Баварии, и с лёгкой грустью пожалела о том, что до того, как в газетах появятся иллюстрации и фотографии, должно пройти ещё много десятилетий.

В любом случае, Скилла, наконец, нашла доказательство того, что приехала в Палермо не зря. Может, стоило бы найти могилу Эстер, если она вообще существовала? Не столько ради подсказок. Если у неё и было место упокоения, девушка сомневалась, что за все эти годы у неё бывали посетители, и это… трагично.

Но почему чета Хершеров вообще поехала так далеко в первую очередь? Всё это время, не было ни одного упоминания о вспышках болезней. Иностранный посол очень вряд ли приехал бы в место, потенциально опасное для него или его семьи, разве что если это касалось долга службы. Может, и сам Ламмерт привёз свою жену сюда ради отдыха, но затем разразилась эпидемия, о которой он рассказал много лет спустя?

Скилла попыталась воспользоваться интернетом вновь, но он упорно пихал ей под не в меру острый нос раннюю эпидемию холеры. Поиски того, какая судьба могла ждать господ Абэ тоже не увенчались успехом. Это была довольно распространённая фамилия, в том числе и среди современных политиков. Но о том, кто мог бы исполнять дипломатические обязанности в Англии в нужный ей период времени, самое великое хранилище знаний ей не поведало.

Это значило только одно – больше ещё более въедливых поисков вручную. С другой стороны, круг сжался до одного года. Даже, скорее, до нескольких месяцев. Скилла так и не нашла ничего путного в газетах, разве что с мая стали писать о том, что пропадают люди. Об исчезновениях говорилось и в личных письмах за тот же временной период, как и о приступах недомогания и лихорадки, и об отметинах на телах людей. Симптомы были, к сожалению, слишком размытыми, чтобы выявить какую-то одну болезнь, чтобы назвать её распространение эпидемией.

Мог ли бредивший, страдавший старик, назвать так череду исчезновений? Мог ли он таким образом потерять свою жену и просить своих потомков отыскать её? Но и в таком предположении не было смысла: покидать место, где пропал близкий человек, чтобы только спустя целую жизнь давать задание отыскать его своим потомкам, было попросту глупо.

Чтобы окончательно убедиться, Скилла решила перейти на приходские книги и некрологи, и едва ли не сразу увидела пышное прощание, посвящённое почившей от неизвестной болезни почтенной чете Абэ, покинувшей сей бренный мир в тёплые майские дни. Так же скоро она нашла и запись о выкупленной герром Хершером земли на территории, принадлежавшей церкви Святого Доминика для захоронения супруги.

Девушка тихо вздохнула. Эти известия тревожили и печалили её, хотя с тех пор минуло практически двести лет. Но события в те месяцы развивались так трагически. Ещё пару минут назад люди веселились все вместе, а теперь, практически все они были мертвы…

Больше всего было похоже на то, что городские власти, или кто-то ещё важнее, пытались скрыть факт болезни в городе. Может, Ламмерт хотел раскрытия правды?

Скилла представила, как молодой доктор – даже в канадских газетах того времени отмечали сочетание его деловой хватки, высоких навыков и молодости; приезжает со своей женой, возможно, в отложенный медовый месяц на Сицилию. Но то, что могло быть прекрасным временем, обернулось тяжёлой работой и потерями. Наверняка, ему пришлось бежать, потому что он не хотел молчать о том, что унесло жизнь его возлюбленной, матери его детей, которые были с ними в эту роковую поездку.

Пока что, это была самая вероятная теория из всех, что она смогла сформировать. Но она была зыбкой, больше похожей на песчаный замок. Скилла потёрла уставшие глаза и покосилась на экран телефона, где ещё отображался переведённый некролог. Её рассеянно-бесцельный взгляд опустился на время. Девушка подскочила. Она и не заметила, сколько у неё ушло времени на поиски, а было уже за полдень.

***

Ещё до самой поездки, Скилла решила на удачу поискать таинственные вещи или выдающихся учёных из первой половины XIX века, которые могли бы быть в Сицилии или в самом Палермо.

Специфика образованных людей того времени была такова: получив довольно пространное образование, они могли позволить себе заниматься крайне широкими, и на взгляд современного человека, бредовыми исследованиями. Так что возможно, что Ламмерт приехал с семьёй и детьми не отдыхать, а работать. Будучи врачом, он мог исследовать специфическую болезнь, или податься в физику, ботанику, зоологию, или химию. И это только если исходить из простой логики.

Могло ли Ламмерта заинтересовать бальзамирование или специфический процесс разложения и мумификации? Потому что здесь, в Палермо, были целые катакомбы с мумиями, весьма впечатлявшие его современников. Хотя, конечно, до самого знаменитого и загадочного захоронения в этом городе её пращур просто не дожил.

Это был выстрел в темноту, причём темноту могильную, но и сам Ламмерт сделал несколько отсылок на смерть и мертвецов. В любом случае, начинать нужно было хоть с чего-то, и Скилле хотелось расправиться с Катакомбами капуцинов как можно скорее.

Наверное, это было даже хорошо, что девушка пропустила обед, прежде чем отправиться в это место. Она довольно плохо относилась к мертвецам, хотя могла попытаться понять логику тех, кто создал это место. В их сердцах не было вины перед их близкими усопшими. Но чувствовал ли Ламмерт к Эстер то же, что Скилла к своей матери?

Впрочем, эти мысли едва ли отвлекали её от нервозности. Перед поездкой она читала об этом месте, и в статье были цитаты из впечатлений Ги де Мопассана. Чтож, Скилла полностью разделяла его брезгливый дискомфорт на грани с откровенным страхом. Несмотря на то, что снаружи была невыносимая жара, девушка мёрзла в легком коротком платьице в стылом сухом воздухе. Это отнюдь не помогало её лёгкой дрожи. А она проходила всего лишь первый зал – коридор монахов, зачинателей этого странного кладбища. Их мешковатые рясы и капюшоны прикрывали голые черепа, и фигуры производили жуткое впечатление, прячась в углах периферийного зрения. Казалось, что они вот-вот зашевелятся, или уже давно смешались с толпой живых. Столкнёшься с кем-то плечом, а увидишь в ответ пустые глазницы, оскал и остатки волос. Многие фигуры рассаживали и расставляли так, будто они находились в своих нишах, ведя друг с другом бурный диалог. Скилла остановилась, прикрыв глаза, стараясь успокоиться, но оживлённый поток туристов не давал такой роскоши. Не особо оглядываясь, девушка осторожно отступала, и, наконец, отошла в какое-то место потише. Хотя, долетающий до неё многоязычный гомон звучал лишь страннее, впечатление болтающих друг с другом мертвецов несколько утихло. Хотя очень давно почившие монахи продолжали её окружать.

Даже освещение здесь было значительно слабее, и место было даже пострашнее, потому что впечатление о “живости” мертвецов усиливалось углубившимися тенями. Скилле показалось, что она поймала чей-то взгляд. В голову закралась глуповатая мысль, как бы на неё отреагировали умерщвлявшие свою плоть капуцины, очутись она вдруг во временах, когда они были живы, за много столетий до этого момента, и это её рассмешило. Фыркнув, девушка расправила своё лёгкое летнее платье и огляделась. Кажется, она забрела в закрытую или непопулярную часть катакомб. Она опустила глаза на таблички, висевшие на шеях мумий. Несмотря на благоприятные условия, время, или скорее мыши, вытирало из реальности их имена и даты жизни.

Вот только… некоторые из них были ярче, будто их обновляли. Возможно, тоже очень давно, но некоторые выглядели намного отчётливее соседних. Нет… Не просто ярче. На них были небольшие литеры. Готские литеры. Подчиняясь своей интуиции – всё же, готский довольно долго сохранялся на территории Италии, это действительно могло быть совпадением; и бормоча слова извинений на латыни, Скилла достала телефон и осторожно сделала несколько фотографий, прежде чем её довольно возмущенно окликнули на английском, будто догадывались, что итальянские посетители не проявили бы такого неуважения. Девушка, будто крыса, бросилась наутёк и смешалась со свежей большой людской толпой. Она никогда не отличалась яркостью внешности.

Что-то подсказывало ей – скорее всего, опыт просмотра приключенческого кино; что к концу этого дня она и вовсе может оказаться за решёткой за хулиганство и вандализм. Но из-за того, что она получила призрачный шанс на то, что решилась не зря, ей стало намного легче.

Она заметила ещё несколько литер в катакомбах. Две в кубикуле детей и три в кубикуле девственниц. На этот раз ей хватало освещения и самообладания, чтобы переписать всё, что было на табличке в блокнот. Хотя от вида маленьких скелетиков становилось особенно тошно и горько, что уж говорить о малышке Розалии...

Все девушки и дети, те, чьи таблички были выделены, покинули этот мир в 1829 году.

Удушливая жара на улице показалась ей свежее зимнего утра в горном сосновом лесу. Несмотря на сосредоточенность, несмотря на то, что она явно ухватилась за ниточку, девушку не покидало тревожное чувство. После такой прогулки ей хотелось очиститься. И наверняка, она нервничала ещё сильнее из-за кофеина в пустом желудке.

За этот день ей в любом случае удалось сделать намного больше, чем она надеялась за неделю. Дожидаясь автобуса, что должен был довезти её в район отеля, Скилла переписала содержимое фотографий и удалила их. Она была крайне далека от суеверий, но если её действительно решат привлечь к ответственности, лучше избавиться от настолько очевидных доказательств вины. Да и хранить такие фото казалось просто неправильным.

Вторая часть