Дневник отца. часть первая

Что же, дневник моего папы действительно оказался сложным чтивом. В основном потому, что его почерк никогда не был слишком разборчивым, а в его мрачной юности, полной злоключений, порой и вовсе превращался в месиво из символов, черканий и клякс. Наверняка я прочитал бы его куда быстрее, если бы порой не тратил больше десяти минут на расшифровку всего лишь одной записи. Благо, скупой на слова и эмоции отец, чем старше он становился, тем проще и лаконичнее вел свой дневник. Смешно, но он удивительно часто ругался бумаге, никогда не позволяя себе такого в жизни. Особенно читая его первую запись, мне показалось, что я неплохо пополнил свой словарный запас сквернословий и проклятий. Впрочем, быть ярости в той жуткой ситуации, в которой он оказался, наверняка было лучше, чем впадать в отчаяние.

Едва разобрав кривой отцовский почерк, я захотел отложить дневник, но все же, любопытство пересилило.

Это была последняя разборчивая и осмысленная запись в дневнике. Дальше заметки становились все менее и менее читабельными и понятными. Очевидно, что действие препаратов, которыми его пичкали с самого начала, оказалось быстрее, чем отец, и найти надежный тайник для себя он не успел, и в итоге, как я понял, папу постоянно переводили то снова в «подвал», то обратно на первый этаж. Я листал дневник с тяжелым сердцем. Честно говоря, пока я пытался разобрать его записи, чувствовал, как холодные мурашки пробегали по затылку. Иногда бумагу терзали одни и те же слова вроде «не спи». Иногда чернила или грифель, а однажды даже уголь полностью закрашивали измятые, подранные страницы. Но чаще всего листы просто вырывались. Я вновь задумался над тем, чтобы бросить чтение, однако, пролистав несколько измочаленных страниц, я наткнулся на относительно разборчивый и связный текст. Руки явно дрожали, но папа точно пришел в себя. Спустя пять оборотов.

Клянусь, это, наверное, был пример самой разборчивой и старательной попытки папы писать красиво:

Я остановил чтение. Я всегда был уверен, что Кастод всегда был именно другом тетушки Эрны, причем ее лучшим другом, а отец и хозяин «Ренны» познакомились позже, через нее. Да и представить папу на байке у меня не получалось, в отличие от тетушки, в детстве регулярно катавшей нас в коляске по городу. Однако, причин не верить отцовскому дневнику у меня и не было.

Когда я перелистнул страницу, то едва не обронил отклеившиеся бумажки. К моему удивлению, это оказались портреты. Следующие развороты были украшены довольно небрежными, хоть и красивыми рисунками на бумажках и салфетках. Я уже почти решил, что папа умудрился скрывать от нас еще и талант художника, но следующая запись, предшествовавшая вкладышам, быстро все расставила все по местам.

И действительно, портрет красавицы-Линды, подписанный неожиданно красивым для Кастода почерком, был единственным, что мог похвастаться старательностью исполнения и качеством бумаги. Девушка и правда была хороша, и будущий хозяин «Ренны» даже увенчал ее голову короной. В длинных ее светлых локонах цвели пионы, а стать и гордость (на грани карикатурности) и правда соответствовали королевским. Каждая заклепка на ее куртке, каждый локон и лепесток, каждый камешек в короне были любовно выведены твердой рукой.

Остальные наброски таким вниманием и старанием Каса похвастаться не могли. Скорее, он старался выделить самые заметные и яркие черты окружавших их людей.

Эсме, другая девушка, казалась совсем лишней в компании, помогавшей сбегать своему главарю из дурки. Ее лицо было мягким и нежным, а глаза нарисовали явно гипертрофированно-огромными, спрятанными за круглыми очками.

Зато Берна, третья девушка в команде, казалась полной противоположностью Эсме. Она мрачно зыркала из-под военной каски, заменявшей ей шлем, густо подведёнными глазами. Нижняя часть ее лица была закрыта банданой с жуткими узорами.

Почти таким же мрачным казался Корбен, заросший щетиной, с короткими торчащими, как иглы, волосами из-под мотоциклетных очков и толстыми бровями, угрюмо сдвинутыми на переносице.

Зато пухлый Рикаред с реденькой щетинкой и темными маленькими круглыми очками и курносый Серинд, весело улыбавшийся щербатым ртом, так и светились счастьем и позитивом.

Парни и девчонки – все они, скорее всего, были ровесниками моего отца, может, кто старше, кто младше. Казалось, не было в их ничего особенного, но их образ жизни, их сумасшедший, давно не модный внешний вид – все это привело меня в состояние странной осторожной восторженности. Я вспомнил, что перед нашим роковым отъездом в Кативию, тетушка обещала мне научить меня водить байк, всегда восхищавший меня. В ту ночь я впервые за эти две недели снова начал мечтать, пусть грезы и были весьма смутными… Вот только меня беспокоило кое-что. Чем больше я читал, тем меньше понимал отца, которого всегда знал. Ведь это был тот же человек, что, одновременно улепетывая от стражей порядка, собирался промчаться через всю страну за девушкой, которую знал, в лучшем случае, чуть больше часа. Что же случилось с ним, спустя пару декад?..

Я еще раз внимательно осмотрел рисунки. С радостью я вдруг понял, что захаживавшая к нам в гости соседская чета Швайгер – это Корбен и Берна, с чьим сыном, Кастором, я дружил в детстве, пока он не уехал в Академию. Если бы не шрамы, упомянутые в дневнике, я бы и не догадался. Никогда не видел, чтобы эти люди хмурились.

Ну конечно, я знал и Эсме, а точнее Эсмеральду, госпожу Герберт – ласковую кругленькую доктора-офтальмолога из больницы, где работал папа. Линда тоже была смутно знакомой, бьюсь об заклад, я видел ее пару раз в «Рене» и все там же в больнице, только теперь ее волосы были коротко острижены и собраны. Кто-то похожий на Рикареда даже бывал у нас дома пару раз, но очень давно, я был совсем мелким, младше, чем Метэлл сейчас. Наверняка все они общались, мелькали в городе, а я… и не знал вовсе.

Да и Эсмеральда, равно как и отец никак не вязалась у меня с мотоциклами и отчаянными дорожными приключениями.

Я знал, что этот концерт был одним из немногих хороших легендарных событий в истории Эрноэрта. Я не раз слышал эту историю в мамином пересказе. Пробегая по строчкам глазами, мне все время чудился ее мягкий голос, наполненный улыбкой.

Прежде чем начать читать следующий абзац, я понял, что мне стоит успокоиться. Мне не хотелось портить отцовский дневник, даже зная, что он скоро сгорит.

Да демон его разбери! Я надеялся, что выплакал все еще утром…

Я нащупал снимок на той стороне разворота. Чтобы решиться перелистнуть страницу, мне понадобилось добрых минут семь, не меньше.

Прежде я никогда не видел этой фотокарточки. Ее качество оставляло желать лучшего, она явно была сделана второпях.

Они были немногим старше меня. В тощем растрепанном мальчишке с каракулями, нарисованными на его лбу несмываемым маркером было невозможно узнать моего папу. Зато мама, обнимавшая его с таким видом, будто ей достался мешок шоколатла размером с отца, почти не изменилась.

Сердце мучительно сжалось.

Они были так счастливы.

Они были.

Даже не задумываясь о том, что я делаю, я аккуратно отклеил фотокарточку и быстро, но аккуратно сунул в карман толстовки. Больше всего на свете, я хотел бы помнить родителей такими. Если бы сгорела и эта карточка, то это значило бы, что кроме тех страшных, искалеченных тел в разбитой машине, никогда бы никого и не было.