Бранители, часть 1
43й день Месяца Короны 845 оборота
Явившись в Университет за целый час до начала пар, я стояла на пороге, изображая снежную бабу. В первый день меня как-то не хватило на то, чтобы оглядеться в старом дворце, построенном еще в незапамятные времена, но теперь, облепленная снежным пухом, я с интересом озиралась по сторонам, не решаясь войти. Хотя стояла я там, маскируясь под сугроб, совсем не от ошеломляющих размеров мрачного холла. Пусть и пустота зала действовала на меня ободряюще, я затравленно вздрагивала от любого звука, боясь явления вчерашних мудаков.
Но, что уж врать, колоссальные размеры зала, занимавшего все три этажа Университета, заставляли почувствовать легкое головокружение. Просторный свод поддерживала весьма величественная вереница каменных стрельчатых арок, украшенных изящной резьбой, изображавшей стилизованные хитросплетения нервной системы. В нишах каждой арки располагались простые деревянные скамьи. Сверху, на длинных цепях свисали бесчисленные железные люстры, спиралью поднимавшиеся к потолку, разгонявшие серую утреннюю хмарь снегопада теплым, желтым светом, словно наверху горели сотни свечей. Ровное сияние уютно золотило холодный мрачный пол, сложенный из плит черного мрамора, переходивший в величественную просторную лестницу, массивные перила которой украшали узоры – такое чувство, что все здесь строили для великанов. В огромные окна, перекрывавшиеся только галереями, с такими же перилами, что и у лестницы, на втором и третьем этажах, еще слепо глядело раннее утро. Почти круглый год в мрачном холле держалась одна и та же холодина, поэтому гардеробная скромно пряталась под главной лестницей, чтобы можно было, быстро взбежав по лестницам, или юркнув в лифты, скрыться от вездесущего холода.
Наконец отряхнувшись, я затопала к каморке, как вдруг степенную тишину прорезало пение.
Звук, одновременно шедший сверху и отовсюду, казалось, заставлял стекла слегка дрожать. Чистый, бархатистый мужской голос оглашал пустоту холла. Я, ощущая легкую тревогу и удивление, оглядывалась, жадно внимая ему. Глубокий и низкий, он заставлял что-то в груди трепетать, и этот трепет мешал вникать в историю, что рассказывал анонимный певец.
В голове всплыло прошлогоднее воспоминание.
Я плетусь за Скиллой по бутику, отчаянно делая вид, что ни одно из чудесных платьев, битком забивших пространство магазинчика, ни на секунду не тронуло мое сердце. Остановившись рядом с нежно – розовой воздушной тканью, мягко переливавшейся и поблескивавшей в неярком зимнем свете, Скилла вдруг спросила меня: «Ты когда-нибудь слышала историю о том, как в Сабадо появилась вторая столица? Ты ведь хотела поступить в мед в Эрноэрте?»
Я растерянно посмотрела на нее, не понимая, о чем она.
«Ну, значит, очевидно, нет, - весело фыркнула Скилла, поглаживая перламутровый шелк, - уж прости, если буду разрушать атмосферу, но я тут на ходу вспоминаю детали».
Хмыкнув, я уселась на кушетку, стоявшую напротив примерочных, и вся превратилась в слух.
«…Был раньше у наших с тобой предков один мерзкий способ избавления от врагов. Они якобы заключали друг с другом мир, и чтобы укрепить «добрые отношения» сводили кого-нибудь из своих чад. А спустя какое-то время супруг (и всего лишь один или два раза за все задокументированные и подтвержденные случаи подобных действий во время гражданской войны, супруга), умирал во сне или от болезни. А так как уходить из чужого рода было крайне нежелательно (из-за будущих или настоящих детей, а также наследуемых денег и земель), то безутешные вдова или вдовец вновь заключали брак с сестрами, братьями, кузенами или кузинами своих безвременно почивших бывших супругов, пока не повторялась та же история. А потом безутешные вдовы или вдовцы сами умирали.
В общем-то, это было крайним средством, да и пользовались им, разумеется, редко, но метко. А такими вот свадебными смертниками становились неугодные для родителей детишки. Нередко они даже и не ведали, что опасны: усыпят наркозом, зашьют ампулы с ядом каким-то невероятным образом и выполнение супружеского долга становилось ничем иным, как бомбой замедленного действия. Да и дети в таких союзах если и успевали родиться, были не самыми здоровыми и очень быстро умирали. Носители же ампул жили не дольше пяти оборотов максимум. У яда был ужасный эффект – перед смертью носитель ампулы начинал истекать кровью буквально из всех отверстий, начиная с, ну… ты поняла, о чем я... Поэтому их называли Кровавыми Невестами или Женихами».
Потрясенная рассказом, я вылупилась на Скиллу, все еще не понимая, зачем же она, все-таки, мне это говорит. Наконец, присев рядом со мной в ожидании, когда продавец внесет платье нужного размера, подруга, мрачно улыбаясь, громко прошептала: «Может, отец хочет сделать из меня Кровавую Невесту, поэтому так легко согласился на наш с Кенионом брак?»
Я застыла, глядя ей в глаза. Она не шутила.
«Ты что, с дуба рухнула?» - почти спокойно поинтересовалась я, в то время как голова наполнялась свинцовыми злостью и обидой, - «Твой отец по-настоящему благородный и честный человек, он любит вас всех, и желает вам только добра, и…»
Я задохнулась в собственных доводах. Скилла сидела и грустно улыбалась, глядя куда-то вдаль.
«Ты права, дщерь моя, слишком уж плохо я думаю о старике», - почти честно фыркнула подруга.
«…Так о чем бишь я?» - Скилла закашлялась, что порой происходило с ней после довольно большого объема сказанного, - «В общем, что касается Университета, то там так же была история с Кровавой Невестой.
Оборотов эдак 100 назад жили-были две враждующих семьи: Бранители и Хёруфия. Бранители почти уничтожили Хёруфия. Остался последний – юный Клеменс, обладавший несметными богатствами своей семьи. Ему покровительствовали Хершеры, бывшие уже тогда большими шишками, что мешало Бранителям навязать войну последнему из Хёруфия. Тогда они решили выдать свою дочь, Анезку, замуж за Клеменса. Они прознали, что Анезка и Клеменс были тайными возлюбленными, так что был еще и весьма удобный способ расправиться с предательницей. Разумеется, Анезка догадалась, что из нее сделали Кровавую Невесту – слишком легко разрешилась давняя вражда. Она рассказала обо всем Клеменсу, и тот, будучи превосходным врачом, смог извлечь из нее яд. Но, «долго и счастливо» не случилось. Спустя полоборота Анезку, тогда носившую под сердцем ребенка, убил на одном из балов ее же родной брат, Ивер, притворившийся, что пришел в их дом ради примирения. Его тут же поймали и начался долгий суд.
Надо сказать, что к тому времени кровная месть уже не была в таком большом почете. Многих семей не стало, кто-то уже давным-давно перемирился и переженился. А обычай Кровавых невест казался всем жутким пережитком отвратительного прошлого. В общем, общество было уже готово к переменам. Абсолютно все Бранители были подвергнуты бойкоту. А Клеменс вложил все деньги на то, чтобы восстановить один из городов, бывший оплотом его семьи и многих других родов, когда-то разрушенный во время войны с Бранителями. Город, где погибли его родные. Это был Эрноэрт. Почти в самом его сердце он возвел Черный Дворец, как тогда его назвали. Это и был Медицинский Университет. В новый город съезжалась вся прогрессивная молодежь того времени. Все, кто был против войны. Все новые идеалисты. Они назвали Эрноэрт новой столицей Сабадо.
Говорят, там, где-то в подвалах Университета расположена гробница Анезки и их с Клеменсом нерожденного дитя. Говорят, что последний из Хёруфия, пропавший после того, как Университет был построен, лежит там же, в том склепе. Ну, или он ушел в горы. Никто не знает правды. Говорят, что иногда, перед рассветом, можно увидеть или услышать его призрак»…
И вот теперь, я, стоя среди просторного холла, ошалело оглядывалась в поисках поющего несчастного духа давно почившего дворянина. Призрачный или вполне реальный – голос у него был замечательным и почему-то немного знакомым. Наконец, он затих, и я, почувствовав затылком чей-то внимательный взгляд, порывисто оглянулась. На галерее второго этажа кто-то стоял, приветственно подняв руку. Всего лишь Староста. Облегченно фыркнув, я махнула в ответ. С одной стороны, я была все еще зла на его тупой приказ, и еще за то, что я ни с того ни с чего уверовала в призраков и еще за то, что он провел несколько минут пялясь на меня…
Хотя с чего я решила, что он смотрел на меня все это время, распевая что-то там о потерянной любви?
- Эта песня от лица Основателя? - Неожиданно для самой себя спросила я.
Фронтмен «Синего Кобальта», не спеша прошествовав к главной лестнице, усмехнулся, и быстро спустился вниз.
- Ну, раз уж я жалкий потомок Бранителей, мне ведь нужно как-то искупить вину за моих безумных предков?.. – хмыкнул он, легким движением головы отбрасывая синюю челку.
Я будто бы услышала стройный визг толпы студенток. Интересно, он специально?
- Думаю, у вас неплохо получается. Поддерживаете идеи гуманизма отличной учебой, раздаете приказы, как истинный феодал…
Староста примирительно поднял руки:
- Не самый мой умный поступок. Мне жаль, Мерра.
Я фыркнула.
- А мне ведь даже неизвестно ваше имя, Даль. Или вы предпочитаете Господин Бранитель?
- Орион, - он протянул руку, улыбаясь так же, как и вчера, - И я бы предпочел говорить на «ты», не заставляй меня чувствовать себя стариком.
Несколько секунд я стояла, переводя взгляд с его лица на его протянутую ладонь.
- Может, я еще сто раз пожалею об этом… - пробормотала я, пожимая его руку в ответ, - Все еще рада с… Вами познакомится, Орион.
Послышался лязг тяжеленных дверей, и девичий смех, смешанный с цоканьем каблучков по мраморному полу резко оборвался. Мне не нужно было оглядываться, чтобы понять, что мою пухлую спину прожигают глазами. Орион тут же отпустил мою руку, и едва заметно подмигнув, пошел навстречу вновь захихикавшим девицам. Я же поспешила избавиться от пальто и скрыться в по-утреннему пустом лифте. И только когда двери мягко закрылись, до меня дошло.
Орион. Бранитель. Одинаковые глаза. Одинаковые улыбки.
Я в ужасе уставилась на свое собственное отражение, оклеенное разноцветными пластырями, и, медленно накрыв лицо руками, глухо взвыла.
***
Я любил приходить в Университет первым, даже раньше, чем работники – благо, у меня был ключ от главного входа, как у старосты. А еще несносная бессонница – как-то дядя говорил, что она перешла мне от отца, отступала в черных стенах дворца. Ощущение огромного пустого пространства заставляло чувствовать себя сильным, словно все вокруг было моим. Словно у меня был контроль. Хоть над чем-то.
Спальник валялся, как и обычно, на полу галереи второго этажа. Судя по нездоровым объемам пыли, никто здесь никогда и не убирал. Видимо, с тех самых пор, когда люди перестали проводить в холле лекции. Продрогший после ночного мороза, я заполз внутрь даже не от желания спать, а для того, чтобы отогреться, но, как ни странно, моментально отрубился. Разбудил меня холод и скрип открывшейся двери – судя по телефону, приближался рассвет, и проспал я добрых два часа. Не почувствовав себя ни отдохнувшим, ни отогревшимся, я вылез из мешка и уставился в окно. В серо-голубой предрассветной хмари плавали огромные снежные пушинки.
Я вспомнил, как написал на первом курсе песню, еще задолго до того, как собрал «Синего Кобальта», больше расстроенный, чем вдохновленный историей создания Университета. Я, конечно, знал, что старая (да и новая, тоже) аристократия сосала с причмокиванием, но чтобы до такой степени… Резко выдохнув, и прикрыв глаза, я запел, наслаждаясь превосходной акустикой холла.
Не прерывая песни, я прошелся по галерее, разминая затекшее тело, затем облокотившись на парапет, посмотрел вниз, и… почему-то ничему не удивился. На ее волосах цвета вороного крыла медленно таяли пушинки снега, позолоченные сиянием люстр. Мерра взволнованно озиралась, привлеченная моим пением. В голове мелькнула веселая мысль, что она надеется встретить здесь несчастного Клеменса. Я даже захотел спрятаться, чтобы разыграть девочку, но в ту же секунду она порывисто оглянулась, и мне не осталось ничего иного, как помахать ей, допевая песню. Я заметил, как она облегченно выдохнула, отвечая мне на приветствие, и подавил смех.
Я пошел к ней на встречу, как вдруг ее высокий певучий голос, чуть подрагивая, спросил:
- Эта песня от лица Основателя?
Мне показалось, что я со всего маху врезался в стену. Коротко взглянув на ее хмурое личико с вершины лестницы, я, усмехнувшись, спустился вниз. Почему-то я всегда ощущал досаду, когда люди поднимали вопрос о всей этой жуткой истории. В такие моменты я ощущал стыд за собственную фамилию, хотя прекрасно осознавал, что мои отец и тетушка были людьми более чем заслуживавшими уважения.
- Ну, раз уж я жалкий потомок Бранителей, мне ведь нужно как-то искупить вину за моих безумных предков?.. – я хмыкнул и тряхнул головой, отгоняя раздражавшую челку.
В золотисто – черных, как сам холл, бусинах ее глаз мелькнула насмешка, и так же скрылась, словно рыбка, плеснувшая чешуей в проруби. Мне вдруг стало любопытно, понравилась ли ей моя песня, но кроме досады ее лицо не выражало ничего.
- Думаю, у вас неплохо получается. Поддерживаете идеи гуманизма отличной учебой, раздаете приказы, как истинный феодал… - протянула она, иронично приподняв уголки губ.
Я поднял руки, сдаваясь:
- Не самый мой умный поступок. Мне жаль, Мерра.
Девушка фыркнула, не поддаваясь моему очарованию:
- А мне ведь даже неизвестно ваше имя, Даль. Или вы предпочитаете Господин Бранитель?
- Орион, - я протянул руку, улыбнувшись, - И я бы предпочел говорить на «ты», не заставляй меня чувствовать себя стариком.
Несколько секунд Мерра стояла, взвешивая все за и против. Не зря ее отправили слушательницей на старшие курсы – девушка была куда умнее многих моих сверстниц. Я внимательно разглядывал пестрые детские пластыри, закрывавшие особо сильные царапины. Те, что уже подзажили, она аккуратно припудрила.
- Может, я еще сто раз пожалею об этом… - пробормотала она, забавно морща расцарапанный нос.
Ее рука была удивительно теплой, и приятно грела мою:
- Все еще рада с… - насмешка снова мелькнула в темных глазах, - …Вами познакомится, Орион.
Двери вновь заскрипели, и вошедшие первокурсницы, до этого дружно над чем-то хихикавшие, замерли, хищно уставившись на ни в чем не повинную Мерру. Мы синхронно расцепили рукопожатие, и мое сердце сжалось от ее затравленного взгляда. Я ободряюще подмигнул ей, и подошел к студенткам, натягивая на себя самую очаровательную из улыбок, на какую только был способен.
Худшего варианта и придумать было нельзя – сестры-первокурсницы Брани и Соррэ, сопровождаемые своей подругой тихоней. Настоящие имена близнецов же успешно забылись за слишком хорошо подходившими им прозвищами. Со дня их поступления в Университет, в его коридорах, залах, аудиториях и галереях, раздевалках, стадионе и даже морге появился плотный, диковинный и запутанный узор паутины сплетен, так что даже преподавательский состав стал величать их никак иначе. Новости, приправленные изрядной долей недомолвок, додумок и лжи, разносились с такой завидной скоростью, что скромная правда уже никому и не была интересна.
Единственной возможностью их различить был лишь дурацкий розовый бантик на голове Соррэ, который она таскала постоянно. В остальном же черноволосые сестры были неотличимы и говорили так, будто у них было одно сознание на двоих. Жуткие, прилипчивые и влиятельные – самый плохой вариант. Вероятно, из подобной девочки выросла Трис Каннинг…
Что же касалось их вечной спутницы, то я даже ни разу не слышал ее голоса. Тихая и бледная, как тень, казалось, она ходила за ними лишь по инерции, не прибившаяся ни к какой другой компании
Девицы основали мой фанклуб и считали своим долгом снабжать общественность невероятными историями обо мне, так что уже минут через 15 можно было ждать пост о том, что у меня появилась девушка, или еще какую дребедень похуже. К счастью, спустя столько времени постоянных слухов, веры в них поубавилось, однако любая новость, касавшаяся моей личной жизни, производила эффект атомного взрыва.
– Добрейшего утра, госпожи президенты, – я облокотился на колонну, преграждая близняшкам обзор, – Что привело вас в Университет так рано?
– Всего лишь выполняем условия договора, которые ты предоставил вчера, – улыбнулась Соррэ.
– Пытаемся быть хорошими прилежными девочками – продолжила Брани, – тебе ведь нравятся лучшие ученицы?
Дело не просто пахло керосином, дело горело пламенем синее моих волос. Они не просто заметили Мерру, они поняли, что она – вольнослушательница. Я не мог позволить им начать болтать.
Действуя скорее по опыту просмотра всевозможной буттарийской дичи в компании младших сестер, чем руководствуясь здравым смыслом, я протянул руку вперед, и мягко взяв в руки прядь волос Брани, я улыбнулся и вкрадчиво проговорил:
– Мне нравятся девушки тонкие и нежные, как лилии, – не без удовольствия я наблюдал, как бледные веснушчатые щеки сплетницы заливаются пунцовым румянцем, одновременно с тем, как лицо ее сестры заливалось желчью.
– Однако в университете таких нет – тяжело вздохнул я, и, небрежно бросив прядь девушки, направился в сторону гардеробной, неистово молясь всем известным мне богам, что бы никто не заметил моих красных ушей.
К счастью, сестры, как я и надеялся, затеяли между собой свару. Значит, пережив ссору, девицы уже будут плоховато помнить утреннюю сценку, и слухи будут другими. Наверное.