Маша Буланова: «Я люблю сцену. Любую сцену».

Как всё начиналось

— Маша, как Вы пришли в балет? С чего всё началось?

— Мне кажется, у меня совершенно типичная история. Родители с балетом не связаны, с театром — тоже. Но рядом с домом был детский театр балета. Как-то 30 или 31 декабря мама готовилась к Новому году и решила от нас с папой избавиться — отправила на «Щелкунчика» этой детской школы. Так я в первый раз попала на балет. Главную партию исполняла девочка, которая сейчас солистка Большого театра — Ксения Жиганшина. Она мне безумно понравилась. Я была просто очарована. Сказала маме, что хотела бы попробовать. Мне было лет пять. Балетная школа была рядом с домом, родители меня отвели на просмотр. Там я проучилась около года, а потом школа переехала на другой конец города. Но родители исправно возили меня туда ещё несколько лет — до поступления в Академию.

— В Академию берут с одиннадцати лет, а Вы поступили в четырнадцать. Это поздно?

— Это очень поздно. Я доучилась до десятого класса в своей школе. Мне нравилось, была сценическая практика, всё было весело и лучезарно — и я совершенно не думала, что надо делать из этого профессию. Ближе к моим 11 годам отец стал увещевать: если собираешься идти в балет — нужен диплом, нормальное образование. Меня, в общем, принудили поступить. И я поступила в 1-й класс Академии им. А. Я. Вагановой. Мне там ужасно не понравилось. Первый класс — это очень рутинная, однообразная, довольно скучная работа. Мне недоставало терпения и усидчивости, а самое печальное - я не понимала, зачем часами корпеть у станка, если гораздо веселее и интереснее было просто танцевать. В итоге через год меня отчислили.

— И что потом?

— Прошло года три. Что-то сформировалось в голове, я поняла, что нужно учиться. В Академии каждый год помимо вступительных в первый класс проходит и дополнительный набор в средние и старшие классы и на курсы: студенты балетных училищ могут попробовать перевестись в Академию. Я же пришла из общеобразовательной школы, что немного не по правилам. Но мне очень повезло: Николай Максимович лично смотрит на вступительных экзаменах и, как мне кажется, смотрит больше на детей, чем на документы. Вот так я и попала в Академию во второй раз — в 2015 году.

— А уже в 2016 году Вы стали призёром конкурса Вагановой. То есть за один год подготовились и выиграли?

— Конкурс — очень специфичная история, об этом всегда надо помнить. Первый год в Академии для меня был очень сложным: например, характерный, исторический танцы я вообще не изучала до поступления; по классике я сильно отставала. Я понимала, что времени у меня мало, и если я три года буду тихонько догонять, это не имеет смысла. Надо было быстро меняться. Мой педагог, Людмила Валентиновна Ковалёва, очень много уделяла мне внимания. При подготовке к конкурсу мы перепробовали почти весь классический репертуар, остановились на том, что мне больше подходит. На первом туре конкурса, помню, меня сильно поругали, — но я прошла дальше. На втором туре тоже не все прошло гладко - упала, причём споткнулась на том месте, где обычно я не ошибалась. Тогда мне казалось, что это была катастрофа, и хорошо бы куда-то слинять и не показываться на глаза вообще никому (хотя от себя не убежишь, поэтому мне было, конечно, не очень весело). На награждение решила не наряжаться: стояла на сцене в спортивках и разогревочной обуви, пряталась в третьем ряду, чтобы незаметно уйти. И вдруг назвали моё имя! Меня стали выпинывать вперёд. Я думаю: нет, я не пойду в таком виде, это позорище. Жалко, что никто не снял – сейчас смешно вспоминать. На торжественное награждение в Мариинском театре я уже, конечно, сообразила одеться как надо.

Мариинский или Большой?

— Как получилось, что Вы оказались именно в Мариинском?

— Я никогда не думала о том, куда я пойду после выпуска, у меня были сиюминутные, текущие задачи, а далеко заглядывать мне было страшно, и главное, бессмысленно. К тому же, у меня были определенные сомнения в том, что я могу в принципе попасть в один из главных театров страны. Но в марте был просмотр в Большом, и мне сказали, что если хочу, могу к ним приходить. Получилось, что работа в Большом театре стала возможной для меня. Конечно, я очень хотела туда пойти. Стала смотреть их репертуар, всё изучать. Потом в Академию пришла заведующая труппы театра Б. Эйфмана, посмотрела нас, и при желании я могла бы поступить в эту труппу. В мае был просмотр в Мариинский театр. А я уже вроде как для себя определилась, что, наверное, пойду в Большой. Я думала: не может же мне так повезти, что меня и туда, и туда позовут! И мама взяла билеты в Москву, мы поехали заключать договор (я была несовершеннолетняя) — и как раз в то время проходил чемпионат мира по футболу, город стоял на ушах. Мы весь день по городу гуляли и в какой-то момент я говорю: «Мам, поехали домой». И мы уехали.

— А если серьёзно — что Вас удержало?

— Это мой родной город. Любимый. И репертуар Мариинского. Мне кажется, на мой вкус, это лучший репертуар из того, что существует. Хотя сейчас я уже прикипела настолько, что меня бессмысленно об этом спрашивать — я всегда буду отвечать «наш театр».

— Сколько Вы успели потанцевать в качестве артистки кордебалета?

— В кордебалете я числилась полтора года, но на самом деле мне с самого начала давали пробовать очень многое. Первый год выдался крайне насыщенным. Юрий Валерьевич Фатеев (в 2018м - и.о. заведующего труппой МТ) наблюдал, присматривался. Хотя, честно говоря, в кордебалете я не только выделялась из-за роста, но и постоянно косячила. Моей главной проблемой было чувство плеча: важно не толкнуть соседа, двигаться синхронно и нигде не выбиваться. С этим у меня были большие сложности. В кордебалете есть настолько непростые вещи, что справляются с ними далеко не все — это очень тяжёлая работа. Получилось так, что я недолго была в кордебалете, один раз попала в «снежинки», стояла в двойках и четверках.

Партии и образы

— Какая была первая сольная партия?

— Эффи в «Сильфиде». До этого были небольшие выходы — двоечка турецких в «Легенде» и двойка в «Симфонии до мажор». А Эффи - небольшое соло. Я люблю её странной любовью. Есть там один забавный момент — огромный чепчик, в котором я всегда чувствовала себя немного нелепо. А ещё в конце первого акта идёт танец «рил»: движения повторяются, музыка тоже, и сбиться в этой последовательности очень легко. Это стресс для всех, а для меня особенно: чем больше боишься ошибиться, тем больше вероятность, что наврешь.

— В этом сезоне у вас было два больших дебюта — «Лебединое озеро» и «Юноша и смерть». Расскажите сначала о подготовке к «Лебединому».

— Целенаправленно эту партию я готовила месяц. Но многие фрагменты из «Лебединого» я репетировала с самого прихода в театр. Педагоги часто используют «Лебединое» как тренаж — это прекрасно приводит в форму. Мой педагог, Елена Викторовна Евтеева, в своё время замечательно танцевала этот спектакль и очень его любит. Именно она разглядела во мне лебедя. Я поначалу не верила и сопротивлялась. Года три назад я станцевала «Чёрное па-де-де» в гала-концерте. А за полгода до дебюта в Мариинском меня пригласили в Якутск — там другая, чуть более простая редакция балета, я съездила. Ну а когда меня поставили спектакль в Мариинском, я узнала об этом совершенно случайно — из афиши на сайте театра. Хотя, конечно, я знала, что в сезоне этот спектакль где-то должен быть, не знала только точную дату.

— Как вы работали над образом Одетты и Одиллии?

— В «Лебедином» техническое и артистическое сплетены настолько неразрывно, что их почти невозможно разделить. Если над «Бахчисарайским фонтаном» я репетировала позировки и технику в зале, а дома читала и думала , как сделать партию, то здесь сам образ рождается из правильной техники рук, спины, поворотов головы и музыкальности и так далее. Это кропотливая работа. Конечно, на первых двух спектаклях у меня ещё не было артистической свободы: только всё по плану.

— А «Юноша и смерть»?

— О «Юноше и смерти» я узнала за два дня до дебюта в «Лебедином»: естественно, все мысли заняты дебютом - другим веком, другой стилистикой, другой хореографией. Конечно, это было неожиданно. Но на подготовку было около двух недель. Это совсем другая работа: мы репетировали без музыки, и это было принципиально — хореографический текст специально не привязывался к музыкальному. Образ Смерти трудно как-то осознать, сложить в голове. Думаю, мало кто может сказать, что он ему понятен до конца. Я много размышляла: почему она так смотрит на него? Ей это доставляет удовольствие? Она издевается или просто существует? Стала бы Смерть смеяться над юношей? Голову сломала, конечно. Мне очень нравится фраза Олега Ефремова: «Не мысль рождает образ, а живой образ рождает много мыслей». Хорошо бы найти этот образ.

— Есть ли партия, которую вы чувствуете как «не свою»?

— Фея Сирени. Я безумно люблю музыку и саму партию, но всегда существовала в этом образе очень тяжело. Пока не появилось «Лебединое», это была для меня самая морально трудная роль. Мне казалось, что я не подхожу — ни по характеру, ни по ногам. Я не верила, что могу быть мягкой, доброй, не только в мимике, но и в танце. Это звучит странно, но сыграть добро — одна из самых сложных задач, по моему мнению. Абстрактные вещи приходится примерять на себя, и важно не переборщить с Машей Булановой в Фее Сирени. Зло — может быть, даже, в каком смысле проще.

Про рост и технику

— Вы достаточно высокая для балерины. Как это влияет на работу?

— Прежде всего — это вопрос веса, это моя проблема, и здесь это вопрос не только визуальной приемлемости, но и травмоопасности для партнеров в поддержках. И эстетика, конечно, важна: если на пуантах девушка выше партнёра, думаю, это не очень гармонично. В сольных вариациях рост тоже сказывается: чуть труднее разогнаться, набрать скорость. Но я слишком давно в своем росте и уже не помню, каково быть маленькой, поэтому сравнивать сейчас сложно.

— По Вашим фуэте этого не скажешь. Когда их смотришь, складывается ощущение, что это ускоренная перемотка. К тому же, Вы добавляете усложнения: делаете двойные, тройные.

— Вращаться меня учили в моей детской школе — мой первый педагог, Владислав Курамшин, ставил девочек на пуанты в раннем возрасте - с семи лет. Считается, что это рискованно, и не всегда этот риск оправдан: все-таки слишком сложно предположить, глядя на семилетнего ребенка, дойдет ли он до профессии, а вот травмы, если таковые будут, останутся. Но вестибулярный аппарат тренировался с самого раннего возраста, я думаю, это большой плюс. Но я бы не рекомендовала это как систему — для меня это был счастливый случай.

— Что происходит в голове во время выступления? О чём Вы думаете на сцене?

— Пролетает тысяча мыслей. Иногда замечаю, кто сел в третьем ряду. Слышу беготню за кулисами — и от неё никуда не деться. Иногда вижу светящуюся табличку «Выход» — и начинаю думать о ней, и всё, концентрация теряется. Нужно сохранять внимание: где рука, где нога, где потолок, где пол. А бывает, кажется, что развязывается ленточка на пуанте — и весь спектакль думаешь только о ней. Иногда же вообще ничего не помнишь. В «Юноше и смерти» я вышла, помню пару мгновений — а дальше пробел.

— Когда зрители аплодируют прямо во время исполнения — это мешает или воодушевляет?

— Мне только помогает. Чувствую только позитив и благодарность. Ведь если вам улыбаются, вы улыбнётесь в ответ.

О профессии и о себе

— Что для Вас самое сложное в профессии?

— Держать голову в холоде. Не корить себя слишком сильно за ошибки и делать правильные выводы, не торопясь. Не форсировать, не требовать от себя всего и сразу, не слишком радоваться и не разочароваться, словом, трезво оценивать ситуацию. Я человек импульсивный, и иногда сама себя ужасно раздражаю. В первом классе я не выносила рутину. Наверное, я должна объяснять это себе каждую минуту, для чего я делаю каждый свой шаг, так что понимать и анализировать тоже очень важно.

— А что самое любимое?

— Я люблю сцену. Любую. Как ощущение — безотносительно географии. Я, наверное, очень счастлива: не могу выделить один самый любимый момент, потому что мне нравится вся работа. Я понимаю, зачем репетировать, зачем тренироваться и зачем, в конце концов, не есть. Здорово, когда что-то получается, но интересен и процесс.

— Если бы не балет — кем бы Вы стали?

— Мои родители — биологи, папа занимается микробиологией. Вместо сказок я в детстве засыпала под рассказы про фотосинтез и инфузорий. Я думала попробовать поступить на биофак. Но в четырнадцать всё-таки пошла в Академию. Слава богу, что успела определиться — иначе ЕГЭ и всё остальное было бы куда сложнее.

— Вы думаете о будущем — о том, что будет после сцены?

— У меня есть педагогический диплом — я заканчивала магистратуру во время ковида, это было удобно, всё онлайн. Практика была интересной, но я вижу, какая это огромная ответственность. Смотрю на Людмилу Валентиновну и понимаю: это колоссальные затраты сил и энергии. Такое подходит не всем. Но я стараюсь не загадывать далеко. Когда есть ожидания, они, как правило, не оправдываются.

— Какое количество спектаклей в месяц для Вас комфортно?

— Спектакли очень разные. Если это тяжёлые, трёхактные, требующие серьёзной подготовки - оптимально, как говорят, один в неделю. «Корсар», «Дон Кихот», «Лебединое озеро», «Легенда о любви» — к ним нужно готовиться дольше. Если спектакли легче и не требуют такого свежего состояния тела и головы, то можно и чаще.

Я люблю, когда есть работа. Есть, правда, опасный момент: когда сцены слишком много, концентрация начинает падать, адреналина становится меньше, и событие перестаёт быть событием. Это нужно отслеживать в себе. Думаю, мы все люди, и многие с этим сталкиваются. В такой момент важно либо остановиться, либо как-то взбодрить себя. А в целом, когда много работы — это здорово.

Мечты и мировой репертуар

— Если бы можно было танцевать что угодно — любую партию в мире — что бы Вы выбрали?

— Я никогда не умела так мечтать. Мне это как-то не свойственно. Но мне безумно всегда нравился «Призрачный бал» Брянцева. И «В ночи» Джерома Роббинса — я счастлива, что в моей жизни был этот спектакль, но очень хотелось бы вернуться к нему во взрослом возрасте, с другими мыслями. Баланчин всегда невероятно интересен даже в репетициях, хотя там всё очень быстро — сложно с моими габаритами, но какие-то вещи я могла танцевать. Ну и «Евгений Онегин» Кранко: однажды я случайно попала на финальный дуэт под открытым небом в Москве, шёл ливень, я промокла до нитки, но смотрела не отрываясь. Такое видишь раз в жизни.

— Есть ли партия в вашем нынешнем репертуаре, которую вы любите больше всего?

— Безумно люблю «Ленинградскую симфонию» и Эгину из «Спартака». И музыку, и историю, и хореографию. Потрясающие спектакли.