Капитализм – враг природы

Об аисте белом замолвите слово…

Существует замечательная книжка Виталия Грищенко об аистах «Волшебный мир белого аиста». Там не только о белом, обо всех аистах: биология разных видов, с наиболее свежими данными последних лет, народные преданья и поверья, связанные с аистами, биотехнические мероприятия, помогающие им прокормиться и загнездиться и т.п.

Среди прочего там рассказывается, что везде, где живут аисты, их любят, чтут, заботятся о гнёздах и т.д. И в средневековой Германии, и в средневековой Корее-Японии (где живёт близкородственный белому – дальневосточный аист) известны документы с решениями городских властей или сельских общин о выделении средств на ремонт гнёзд, на подкормку птиц, запрет убивать и причинять вред и т.п.

В общем, в культуре что немецкого, что корейского и японского народов белый аист занял почётное и сугубо позитивное место, и разве что редкий индивид решится этой птице принести вред. А поскольку эти народы в ХХ веке были разделены между полярными общественными системами – капитализмом и социализмом, то история аистов покажет нам, насколько первая и вторая благоприятны/неблагоприятны к тем традициям народной культуры, что сложились задолго до них – и к родной природе, традиционно эту культуру вдохновляющей.

Так вот, про дальневосточного аиста:

«Интересно, что ещё в прошлом веке он был в Японии не просто обычной птицей, но гнездился даже в Токио на буддийского храмах. Впоследствии численность его стала быстро сокращаться, в основном из-за нелегальной охоты. Последний раз эти аисты успешно вывели птенцов в Японии в 1959 году. Не гнездится больше этот вид и в южной Корее, несмотря на то, что у местного населения также считался «птицей счастья», как и наш аист».

А вот в Северной Корее вид сохранился.

То же самое видим и в разделённой Германии:

«Учёты в 1958, 1974, 1984 годах показывали неуклонное уменьшение количества заселения гнезд. Если в 1907 году в Германии насчитывалось 7-8 тысяч гнездовых пар белого аиста, то к 1984 году их количество сократилось до 649 в ФРГ и 2724 в ГДР».

Учитывая, что площадь ГДР в 3,29 раза меньше площади ФРГ, получаем, что капитализм, как система, в 13,83 раз губительнее для аистов — даже в том сугубо благоприятном случае, когда это исключительно любимая народом птица, а что уж говорить о нелюбимых или безразличных.

В чём причина? В принципиальной антиэкологичности капитализма, которая, вместе с бесчеловечностью, суть главное обвинение против этой системы.

Если сегодня употребление «химии» даёт нужную прибавку продуктивности с гектара, агробизнес применяет удобрений и пестицидов в разы больше, чем плановое хозяйство. А экологический риск и риск деградации пашни/кормовых угодий агробизнес ничтоже сумняшеся перекладывает на общество, тем более что и сам по себе уже давно живёт на господдержке. «Приватизация прибыли и национализация убытков» – обычное дело для капитализма, но вот аисты не выдерживают, да и люди, в общем-то тоже.

Как пишет Леонид Разран («Восстановление видового разнообразия растений на сырых пойменных лугах в долине реки Айдер»):

«Среди находящихся под угрозой исчезновения ландшафтов Западной Европы особое место занимают сырые луга. Эти системы отличаются высоким видовым разнообразием. Даже непосвящённый наблюдатель не может не отметить красоту цветущей луговины с разноцветными, сменяющими друг друга коврами полевых цветов. Удивительно, но факт — своим существованием столь богатое сочетание красок и форм обязано контролированному вмешательству человека. Если бы человек никогда не появился на свете, 90% площади Европы покрывали бы сейчас густые леса, луговые растения ютились бы в местах, в силу естественных процессов оказавшихся свободными от леса — поймах рек, болотах, дюнах.

Луга в их нынешней форме появились лишь в бронзовом веке с началом сельскохозяйственной активности первых поселений людей. Со временем наиболее плодородные и доступные для возделывания участки были превращены в пашню, а там, где почва была слишком бедной и сырой, оставили пастбища для скота и сенокосы. Луговые растения хорошо приспособились к поеданию животными и регулярному укосу, большинство из них привыкло также «довольствоваться малым» по отношению к важнейшим питательным веществам в почве — азоту и фосфору.

Почему же луга, украшавшие ландшафт на протяжении нескольких тысячелетий, вдруг оказались на грани исчезновения, а растения, их составляющие, и до недавнего времени прекрасно уживавшиеся рядом с людскими поселениями, — на грани вымирания? Причина кроется в изменениях, происшедших в сельском хозяйстве в последние десятилетия.

С появлением сельскохозяйственных машин и минеральных удобрений умеренная нагрузка на природные сообщества, способствовавшая развитию большого количества видов растений, сменилась интенсивной, нацеленной на получение максимального урожая с единицы площади. Фермерам уже невыгодно оказалось выгонять коров на луг, а вместо низкокалорийного сена скоту начали скармливать более питательный силос, полученный с гораздо меньшей площади, на которой после вноса удобрений вместо лугового разнотравья осталось лишь 2–3 вида злаков и клевер.

С другой стороны, те участки лугов, где высокий уровень грунтовых вод и мягкая почва исключали использование сельхозмашин, а затраты на осушение не окупили бы выручки с урожая, были попросту заброшены. Вопреки расхожему мнению о том, что природа, освободившись от вмешательства со стороны людей, сама восстановит нарушенное равновесие, прекращение традиционного хозяйства на сырых лугах имело весьма пагубные последствия для их видового разнообразия. Без постоянного вмешательства (контролированного беспокойства) те немногие виды, что умеют оптимально использовать имеющиеся ресурсы, получают преимущество над остальными, и место цветочного ковра очень быстро занимают непролазные заросли таволги, чертополоха, крапивы или канареечника. Недостаток питательных веществ, ранее сдерживавший развитие таких растений в большинстве болотных и луговых экосистем, теперь практически не играет роли из-за большого количества нитратов и фосфатов, смываемых с полей в грунтовые воды и выпадающих с дождем из атмосферы. В результате природоохранникам приходится восстанавливать исходное биоразнообразие флоры сырых лугов искусственно, как вселяя соответствующие виды растений, так и поддерживая необходимый уровень контролируемого беспокойства, то есть производить экологическую реставрацию деградировавших участков».

Соответственно, при капитализме интенсивное с/х представляет собой куда большую экологическую опасность, чем при социализме. Даже при равной продуктивности, как в ГДР и ФРГ 1960-1980-х гг., фермер-капиталист применяет удобрений и пестицидов на единицу продукции в разы больше «социалистического» коллеги из LPG. При меньшей продуктивности с/х разница в количестве удобрений и пестицидов на единицу продукции ещё больше возрастает (см.табл. 1-5), и не в пользу капитализма.

При социализме охрана природы — это общенародное дело, массовое движение, поддерживаемое государством, а не частное дело отдельных специалистов или обеспокоенных граждан, разыскивающих гранты. Лучше всего это видно опять же при сравнении двух немецких государств в попытках спасти и восстановить любимых народом аистов, неуклонно сокращающихся по всей Европе.

«Но в промышленно развитых странах с сильно антропогенно-трансформированным ландшафтом проблема питания – одна из важнейших для белого аиста. Почти исчезли болотца, мелкие озёра, сильно упала численность земноводных. В Гессене (ФРГ) местные специалисты посчитали, что для спасения белого аиста надо поднять уровень грунтовых вод, увеличить увлажнённость поёмных лугов, запретить осушительную мелиорацию почв, ограничить применение ядохимикатов на полях и химическую борьбу с грызунами, заложить мелководные водоёмы для проживания лягушек и пр.»

То, что было только подсчитано для одного места в ФРГ, в ГДР делалось в массовом масштабе.

«В ГДР в 1988-1990 годах проводилась массовая акция «Помогите аистам!». В тех местах, где ещё сохранились гнезда, проводилось расширение существующих и создание новых прудов, озерец, луж.

В небольшом городке Лобург после двух лет подготовительных строительных работ в 1979 году был открыт так называемый «Аистов двор», который сейчас известен далеко за пределами Германии. Его работой руководит орнитолог Христоф Кац. В её основу была положена простая и благородная идея — собирать по окрестностям больных и раненых аистов, выхаживать их, и после выздоровления по возможности выпускать обратно в природу. Уже к концу первого года работы здесь содержали 130 птиц со всей территории ГДР».

В 1990-х годах ситуация с аистами резко изменилась. Численность белого аиста пошла в рост – одновременно в разных районах Европы, а также и у туркестанского подвида. Понятно, что тут налицо действие неких глобальных факторов (внутрипопуляционных, а не средовых в чистом виде), действующих на всю видовую популяцию разом, а не местных изменений экологической ситуации к лучшему, которые обязательно были бы разновременными в разных местах. Однако и сейчас описанные выше различия между ФРГ и ГДР, КНДР и Южной Кореей/Японией сохраняются в полной мере, подтверждая сугубую недружественность капитализма к аистам, независимо от исходной народной любви.

Ложные представления об интенсивном и экстенсивном

Аналогичный пример можно найти и в лесном хозяйстве. Финляндия — отличный пример, как в условиях рыночной экономики при слабом противодействии природоохранников можно изгадить почти девственную природу за очень короткий период промышленного развития. Достаточно сравнить степень фрагментации местообитаний дорожной сетью (которая определяет и уязвимость видов к воздействию человека, и риск их выпадения из состава фауны по случайным причинам, согласно моделям островной биогеографии) по обе стороны советско-финской границы.

Хотя урбанизация и промышленное развитие Карелии сравнимо с таковым в восточной Финляндии, а то и превышает его, фрагментированность естественных местообитаний во втором случае на порядок больше. См.например, постоянно растущую с 1945 по 1995 год фрагментацию старовозрастного елового леса в Кухмо, восточная Финляндия.

Притом, что индустриализация Карелии началась раньше, и нагруженность индустрией городских центров там была выше, малонарушенная природная периферия региона, а, следовательно, и биоразнообразие, сохраняется лучше.

В сравнении (Илкка Хански «Ускользающий мир. Экологические последствия утраты местообитаний») с Финляндией освоение лесов в в Карелии и было более неоднородным как в территориальном, так и временном аспектах: интенсивные рубки леса распространялись «волнами» от крупных транспортных узлов вглубь территории, с сохранением малонарушенной природной периферии, поддерживающей связность популяций диких видов. В Финляндии освоение было сплошным, а крайне развивая дорожная сеть рассекала периферию каждого региона (поскольку была развита там не хуже, чем вблизи центров), не позволяя ей функционировать как канал связи между популяциями сохранившихся лесных участков. Также коэффициент вариации лесоэксплуатационных нагрузок по годам для Карелии был в 2.2 раза выше, чем в Финляндии. Благодаря этому популяции охотничьих видов могли восстанавливаться между пиковыми годами, при одновременном снижении посещаемости лесов лесорубами и промысловиками, существенно понижающем риск пожаров.

«Очень важны различия в технологии лесозаготовок и восстановления леса. В лесах Карелии 3-й группы, включающих более 80% лесного фонда, разрешались практически неограниченные по площади сплошные концентрированные рубки, которые осуществлялись крупными механизированными бригадами на тяжёлых гусеничных тракторах. Массовыми являлись оставление недорубов и сохранение семенных куртин. Обязательным был сбор и сжигание порубочных остатков. Восстановление леса происходило естественным путём, рубки ухода не имели существенного значения в динамике состава лесов. В северной части региона болота слабо затрагивались лесоосушительной мелиорацией, дорожная сеть была развита слабо и после освоения массивов постепенно разрушалась».

Иными словами, массивы, не затронутые рубками, как и восстановившиеся после рубок, сближались с малонарушенными лесами по таким важным параметрам, как обилие мёртвой древесины, разномасштабная мозаичность, в том числе образованная «вкраплениями» лиственных пород, представленность болотных массивов.

Соответственно, эти леса максимально по биоценотически важным параметрам максимально приближены к коммерческим, проблемным с точки зрения сохранения биоразнообразия. Фрагментация на низовом уровне в них крайне велика, что делает фауну данных местообитаний исключительно уязвимой к островному эффекту, одновременно препятствуя сохранению крупных массивов старых лесов и верховых болот. При рубках в Карелии они сохраняются, благодаря чему фауна, в том числе охотничья, отступая туда, может выждать восстановление лесов после рубок, чем снижается риск полного исчезновения видов на соответствующей территории. Кроме того, нерубленные участки вместе с восстановившимися в Карелии сохраняют связность по периферии, чем образуются «таёжные коридоры», крайне важные для сохранения фауны в условиях фрагментирующего воздействия рубок.

Благодаря этому при лесоэксплуатационных нагрузках, различающихся всего в 1.6 раза, лесные ландшафты Финляндии показывают качественно много больший уровень антропогенной трансформации. В сравнении с Карелией, в них существенно ниже представленность важных для фауны ключевых местообитаний — спелых лесов (старше 100 лет), ельников и особенно сосняков, болот и участков, вообще не нарушенных эксплуатацией. В Финляндии, соответственно, существенно больше сельхозземель на месте осушенных болот, дорог и населённых пунктов, а также территорий, занятых коммерческими лесами. Особенно важно различие в представленности спелых сосняков — местообитания, наиболее важного для охотничьей фауны, а также болот. Они хорошо сохранились в Карелии и плохо — в Финляндии, где основной удар лесоэксплуатационного освоения территории пришёлся на эти местообитания (в Карелии — на все равномерно, нет избирательности).

«В результате существенных различий в формах, интенсивности и технологии лесопользования, в Финляндии и на северо-западе России сформировались ландшафты разные по структуре местообитаний таёжных животных. В Финляндии это преимущественно мозаичные, мелкоконтурные леса с небольшими вырубками, широким спектром относительно равномерно представленных древостоев на разных стадиях сукцессии, небольшой долей лесов в возрасте более 100 лет, хорошей транспортной и сельскохозяйственной освоенностью территории. В Карелии это чаще всего неоднородный ландшафт, с наличием как крупных вырубок, так и значительных массивов спелых лесов, в том числе в виде недорубов, семенных куртин, водоохранных полос и заболоченных древостоев, сравнительно плохим состоянием лесовозных дорог, слабой сельскохозяйственной освоенностью территории. Так, доля лесов старше 100 лет и болот в Карелии соответственно в 1.6 и 5.2 раза выше, тогда как в Восточной Финляндии в 2.5, 3.2 и 28 (!) раз выше представленность застроенных земель, дорог и сельхозугодий. Превышение (в 1.4 раза) доли средневозрастных древостоев (40-100 лет) в Финляндии по сравнению с Карелией фактически отражает различия в интенсивности лесопользования в течение 20 века. Более высокая (в 1.5 раза) доля лиственных лесов в Карелии при несколько более низкой доле сосняков хорошо иллюстрирует разную стратегию лесовосстановления в этих регионах в послевоенные годы. Это фактически повсеместное естественное восстановление со сменой пород в Карелии и массовое создание лесных культур сосны в Восточной Финляндии».

Однако доля спелых лесов в Карелии выше – и особенно сосновых боров, крайне важных для дичи. В Восточной Финляндии суммарная доля спелых лесов и болот в 3 раза уступает антропогенным территориям. В Карелии это соотношение близко к 1:1. Приверженность к интенсивной «скандинавской технологии» лесопользования в Финляндии более негативно отразилось на состоянии местообитаний и разнообразии охотничьей фауны, чем экстенсивные формы лесоэксплутатации, практиковавшиеся в Карелии Советского периода.

Так, общее видовое богатство охотничьих животных позитивно связано с долей спелых хвойных лесов, а индекс видового богатства группы лесных видов имеет сильную обратную зависимость от интенсивности лесохозяйственного освоения территории, выраженной в представительности вторичных средневозрастных древостоев. Ещё более важные взаимосвязи проявляются, если рассматривать региональную специфику влияния участков спелых лесов с учётом их породного состава. Оказывается, что наиболее сильное позитивное влияние на индекс видового богатства животных оказывает представленность сосняков возрастной категории старше 100 лет. Для спелых лиственных лесов и для ельников данной возрастной категории его вообще практически нет. Последнее отчасти определяется тем, что наиболее требовательные к почвам ельники и лиственные леса расположены в тех регионах, которые исторически ранее и активнее других осваивались человеком. Это подтверждается наличием прямой связи представленности спелых ельников и лиственных лесов с уровнем антропогенной трансформированности территории – коэффициенты корреляции, соответственно, +0.57 и +0.61; Р<0,01. Для сосняков эта связь однозначно обратная (-0.56).

Таким образом, районы с наибольшим разнообразием охотничьих животных совпадают с наибольшей представленностью спелых сосняков.

В этом случае не акцентируется обязательность наличия в прямых регрессионных зависимостях только одного фактора (спелые леса), поскольку здесь должен играть определяющую роль весь комплекс показателей, характеризующих структуру ландшафта. Так, в «лучших» квадратах (с максимальным индексом богатства охотничьих видов) по сравнению с «худшими» была значительно выше представленность не только спелых сосняков (в 2.5 раза), но и также болот (в 6 раз), и более чем в 20 (!) раз ниже сельскохозяйственная освоенность территории.

Коренные леса – в данном случае один из ключевых признаков, характеризующих степень сохранности структуры аборигенного ландшафта. Разнонаправленность связи, смена знака с преимущественно «плюс» в Восточной Финляндии на «минус» в Карелии – один из важных признаков региональной специфики указанных здесь взаимосвязей, который имеет свой экологический смысл. Вполне очевидно, что между этими двумя разнонаправленными зависимостями должна существовать «критическая зона» перехода из условно оптимальной в условно пессимальную зону. Более подробный регрессионный анализ показывает, что фактически существует 3 зоны, характеризующихся различной представленностью хвойных лесов старших возрастных групп и, что особенно важно, разным характером взаимосвязей между долей спелых лесов и видовым разнообразием животных.

В первой зоне «относительного благополучия» эта доля свыше 80% и здесь не отмечено устойчивых корреляционных связей между данным показателем и видовым разнообразием. Во второй «переходной» зоне доля таких лесов 10-20% и это приводит к некоторому увеличению видового богатства (коэффициент корреляции — -0.43). Авторы показывают, что это происходит за счёт «псевдообогащения» фауны, скажем, за счёт иммиграции южных видов, но число специализированных таёжных видов сокращается.

Трансформация коренных лесов в «критической» зоне (<10%) ведёт к прогрессирующему сокращению видового богатства и разнообразия (коэффициент корреляции — +0.5). Это характерно для наиболее освоенных территорий финляндской части региона.

Выводы

Из этого следует, что скандинавское лесное хозяйство, управляемое рыночной экономикой, в сравнении с советским плановым, не только истощительней само по себе, но и тянет за собой сельскохозяйственную трансформацию лесного ландшафта, развитие дорожной сети и пр. трансформации. Они дают возможность эксплуатировать данную территорию иными способами, почему она теряет качество местообитания для эндемиков даже в случае, когда лес формально восстанавливается. Напротив, советский тип эксплуатации сохраняет лесной ландшафт не только как лес, но и как местообитания видов, то есть существенно безопасней в экологическом плане.

Социализм представляет собой исключение именно потому, что дольше всего, целых 70 лет, развивался иначе, менее гибельно для природы, что видно на примере и видов, и сообществ. Так получилось из-за особенностей плановой экономики и общественной собственности: затраты на регенерацию природных ресурсов выделяются одновременно с затратами на добычу, их не оставляют на потом, как всегда, делает рыночная. Так, единственная страна, где рекультивация земель, возвращающая их рекреационный или c/х ресурс, «поспевала» за забором земель под урбанизацию, угольные карьеры и пр. городское/промышленное освоение, это ГДР 1950-80-х гг., почему площадь с/х угодий не сокращалась, а лесов росла.

Рыночная экономика производит отходы быстрей, чем полезный продукт, в т.ч. вследствие опережающего роста затрат на рекламу и вообще конкуренцию с такими же производителями; всё это мы, плюясь, достаём из почтовых ящиков и отправляем в мусор, тратим впустую на освещение городов, вредное птицам и губительное для насекомых; из-за этого половина произведённой пищи выбрасывается, большей частью до поступления в магазин или в магазинах. Парадокс Джевонса не просто «не дремлет», он всеобъемлющ.

Ориг.текст:
1. http://www.socialcompas.com/2013/10/08/aisty-protiv-kapitalizma/
2. http://www.socialcompas.com/2014/09/24/e-kosistemny-e-posledstviya-lesoe-kspluatatsii-vostochnaya-finlyandiya-vs-kareliya/
3. http://www.socialcompas.com/2020/03/14/razbor-populyarnyh-mifov-pro-ohranu-prirody/
Редактура: Танкисты